«Научная поэзия» Осипа Мандельштама — 2

(Окон­ча­ние, нача­ло см. в ТрВ-Нау­ка № 197)

Европейский щегол. Фото Francis Franklin

Евро­пей­ский щегол. Фото Francis Franklin

Родовые окончания

В сти­хо­тво­ре­нии «Не у меня, не у тебя — у них…» (1936) раз­во­ра­чи­ва­ет­ся пол­но­вес­ная три­а­да «грам­ма­ти­че­ский тер­мин» — «тер­мин био­ло­ги­че­ский» — «тер­мин обще­куль­тур­ный» (весь­ма близ­кий к нетер­ми­но­ло­ги­че­ско­му пла­сту лек­си­ки). При­сут­ствие есте­ствен­но­на­уч­ной сти­хии ока­за­лось, вооб­ще гово­ря, не столь оче­вид­ным даже для «пер­во­го чита­те­ля». Надеж­да Яко­влев­на Ман­дель­штам, услы­шав этот текст впер­вые, спро­си­ла: «Кто это они — народ?» — на что полу­чи­ла ответ: «Нет, это было бы слиш­ком про­сто». В самом деле, эффект это­го сти­хо­тво­ре­ния таков, что при неко­то­рой невни­ма­тель­но­сти (как буд­то пред­ви­ден­ной поэтом) оно может быть поня­то в двух совер­шен­но раз­ных смыс­ло­вых пер­спек­ти­вах: так ска­зать, соци­аль­но-исто­ри­че­ской и есте­ствен­но­на­уч­ной.

Не у меня, не у тебя — у них
Вся сила окон­ча­ний родо­вых:
Их воз­ду­хом поющ трост­ник и сква­жист,
И с бла­го­дар­но­стью улит­ки губ люд­ских
Потя­нут на себя их дыша­щую тяжесть.

Нет име­ни у них. Вой­ди в их хрящ —
И будешь ты наслед­ни­ком их кня­жеств.
И для людей, для их сер­дец живых,
Блуж­дая в их изви­ли­нах, раз­ви­вах,
Изоб­ра­зишь и насла­жде­нья их,
И то, что мучит их, — в при­ли­вах и отли­вах.

Син­таг­мы, где упо­ми­на­ет­ся родо­вое, наслед­ник кня­жеств, безы­мян­ность тех, кому посвя­щен текст, как буд­то погру­жа­ют слу­ша­те­ля в неиз­мен­ный мир народ­ной арха­и­че­ской тра­ди­ции, поль­зу­ясь выра­же­ни­ем совре­мен­но­го иссле­до­ва­те­ля, в «куль­ту­ру без­молв­ству­ю­ще­го боль­шин­ства». С дру­гой сто­ро­ны, в тек­сте мы наблю­да­ем явное про­ти­во­по­став­ле­ние зага­доч­ных их — роду люд­ско­му (ср. И с бла­го­дар­но­стью улит­ки губ люд­ских /​ Потя­нут на себя их дыша­щую тяжесть и далее), по край­ней мере из пер­вой стро­фы вро­де бы сле­ду­ет, что они — это вовсе не люди. Сти­хо­тво­ре­ние, тем самым, может быть про­чи­та­но как свое­об­раз­ное про­дол­же­ние «Ламар­ка», как гимн (бес­по­зво­ноч­ным мор­ским?) орга­низ­мам, сто­я­щим на пред­ше­ству­ю­щих сту­пе­нях эво­лю­ци­он­ной лест­ни­цы.

Разу­ме­ет­ся, будучи разъ­яты­ми, две эти пер­спек­ти­вы ока­зы­ва­ют­ся почти коми­че­ски плос­ки­ми, и в реаль­ном про­стран­стве поэ­ти­че­ско­го про­из­ве­де­ния эффект стро­ит­ся на их пере­пле­те­нии и нерас­чле­ни­мо­сти. М. Л. Гас­па­ров, усмат­ри­вая в этом сти­хо­тво­ре­нии толь­ко его соци­аль­но-антро­по­ло­ги­че­скую состав­ля­ю­щую, пред­по­ло­жил, что ман­дель­шта­мов­ское «нет, это было бы слиш­ком про­сто» вызва­но тем, что речь здесь идет не толь­ко о наро­де, совре­мен­ном поэту, но и о пред­ках. На наш же взгляд, это реши­тель­ное отри­ца­ние в авто­ком­мен­та­рии Ман­дель­шта­ма объ­яс­ня­ет­ся тем, что мир пред­ков в сти­хо­тво­ре­нии к миру людей отнюдь не сво­дит­ся, а под­ра­зу­ме­ва­ет неко­то­рое нерас­чле­ни­мое и древ­нее един­ство живо­го. В этом про­из­ве­де­нии всё дво­ит­ся, даже те сло­ва, кото­рые кажут­ся напря­мую свя­зан­ны­ми с тер­ми­но­ло­ги­ей эво­лю­ци­о­ни­ста (улит­ки /​ улыб­ки, хрящ = вид соеди­ни­тель­ной тка­ни /​ круп­ный песок из облом­ков гор­ных пород).

В то же вре­мя сло­во кня­же­ства, а тем более — род, как буд­то бы отсы­ла­ю­щие исклю­чи­тель­но к миру чело­ве­че­ских уста­нов­ле­ний и инсти­ту­ций, могут быть про­чи­та­ны как эле­мен­ты био­ло­ги­че­ской так­со­но­мии или их суб­сти­ту­ты. Кня­же­ства под таким углом зре­ния соот­но­сят­ся с био­ло­ги­че­ским цар­ством (в тра­ди­ци­он­ной клас­си­фи­ка­ции, вос­хо­дя­щей к Лин­нею, как извест­но, пер­вая, самая общая, дихо­то­ми­че­ская пара обо­зна­ча­ет­ся как цар­ство живот­ных и цар­ство рас­те­ний) или с одной из состав­ля­ю­щих его частей — мета­фо­ра, поро­див­шая тер­мин, в таком слу­чае поэ­ти­зи­ру­ет­ся, домыс­ли­ва­ет­ся и рас­ши­ря­ет­ся, пере­но­сясь на сле­ду­ю­щие клас­си­фи­ка­ци­он­ные еди­ни­цы (цар­ство ока­зы­ва­ет­ся состо­я­щим из кня­жеств).

Такое постро­е­ние мог­ло бы пока­зать­ся слиш­ком рекон­струк­тив­ным и про­из­воль­ным, если бы не соче­та­ние родо­вые окон­ча­ния, непо­сред­ствен­но ассо­ци­и­ру­ю­ще­е­ся с поня­ти­ем рода живых орга­низ­мов в био­ло­гии (важ­ней­шей так­со­но­ми­че­ской еди­ни­цы), а отча­сти — в более узком зна­че­нии — и с родо­вы­ми окон­ча­ни­я­ми латин­ских назва­ний живот­ных и рас­те­ний, кото­рые столь часто упо­ми­на­ют­ся в любом из сочи­не­ний нату­ра­ли­стов. С дру­гой сто­ро­ны, нерас­чле­ни­мость изоб­ра­жа­е­мой Ман­дель­шта­мом живой сти­хии дер­жит­ся во мно­гом за счет объ­яв­лен­ной поэтом безы­мян­но­сти тех, кто ее пред­став­ля­ет: если это живот­ные — то еще не опи­сан­ные и не назван­ные, если люди — то не име­ю­щие имен, а сле­до­ва­тель­но, и язы­ка.

Эта аморф­ность, почти безъ­язы­кость, пере­да­ет­ся, одна­ко, имен­но обна­же­ни­ем язы­ко­вых струк­тур, с исполь­зо­ва­ни­ем уже извест­но­го нам по дру­гим тек­стам при­е­ма акту­а­ли­за­ции эле­мен­тар­ной грам­ма­ти­ки. В самом деле, пер­вая стро­ка — не что иное, как вос­про­из­ве­де­ние зна­чи­тель­ной части пара­диг­мы лич­но­го место­име­ния из школь­ной грам­ма­ти­ки (я, ты, они) , а вто­рая стро­ка, поми­мо пред­по­ла­га­е­мо­го нами «био­ло­ги­че­ско­го смыс­ла», обла­да­ет и явным «смыс­лом грам­ма­ти­че­ским». С помо­щью грам­ма­ти­че­ско­го тер­ми­на родо­вые окон­ча­ния не про­сто зада­ет­ся линг­ви­сти­че­ская пер­спек­ти­ва тек­ста, но и совер­шен­но точ­но выра­жа­ет­ся то, что ико­ни­че­ски зада­но в нача­ле сти­ха: место­име­ния пер­во­го и вто­ро­го лица (я и ты) лише­ны пока­за­те­лей рода, тогда как место­име­ния тре­тье­го лица (он, она и оно, объ­еди­нен­ные поэтом в они) эти­ми пока­за­те­ля­ми, родо­вы­ми окон­ча­ни­я­ми, как раз таки обла­да­ют.

Вооб­ще гово­ря, обыг­ры­ва­ние эле­мен­тар­ной грам­ма­ти­ки в сти­хах Ман­дель­шта­ма, сопро­вож­да­ю­ще­е­ся нару­ше­ни­ем усред­нен­ных сти­ли­сти­че­ских норм, зача­стую слу­жит свое­об­раз­ным сиг­на­лом обра­ще­ния к пер­во­ос­но­вам бытия, к эпо­хе дои­сто­ри­че­ской («…до того как еду и питье назы­ва­ли „моя“ и „мое“»). В сти­хо­тво­ре­нии же «Не у меня, не у тебя — у них» игра с раз­лич­ны­ми тер­ми­но­ло­ги­че­ски­ми ряда­ми и раз­лич­ны­ми грам­ма­ти­че­ски­ми воз­мож­но­стя­ми место­име­ния поз­во­ля­ет загля­нуть еще даль­ше — в сти­хию неоформ­лен­но­сти и неопре­де­лен­но­сти, в мир без назва­ний, где чело­ве­че­ское еще неот­де­ли­мо от при­род­но­го и не про­ти­во­по­став­ле­но ему, в нечто более арха­ич­ное, чем арха­и­ка.

Сам поэт, по вос­по­ми­на­ни­ям Надеж­ды Яко­влев­ны Ман­дель­штам, выде­лял в этом сти­хо­тво­ре­нии не тер­ми­но­ло­ги­че­скую раз­но­на­прав­лен­ность, не син­так­си­че­скую неод­но­знач­ность и не сти­ли­сти­че­скую шеро­хо­ва­тость, порож­да­е­мую изоби­ли­ем их, но лишь фоне­ти­че­ские при­чи­ны, обу­сло­вив­шие это изоби­лие: «О. М. пере­счи­тал, сколь­ко раз встре­ча­ют­ся соче­та­ния „их“ и „из“, и поче­му-то решил, что это вли­я­ние испан­ской фоне­ти­ки — он тогда читал „Сида“ и испан­ских поэтов. Слу­шал по радио испан­ские пере­да­чи. Но испан­ская фоне­ти­ка была у него, веро­ят­но, самая фан­та­сти­че­ская».

Это наблю­де­ние Ман­дель­шта­ма над зву­ко­вым стро­ем соб­ствен­но­го про­из­ве­де­ния не толь­ко оче­вид­ным обра­зом под­чер­ки­ва­ет отсут­ствие барье­ра меж­ду язы­ка­ми в поэ­ти­че­ской речи и — тем более — в том мире, кото­рый в сти­хо­тво­ре­нии опи­сы­ва­ет­ся, но и кос­вен­но отме­ча­ет пред­ше­ство­ва­ние упо­ря­до­чен­но­го зву­ка упо­ря­до­чен­но­му зна­че­нию.

Латынь, немецкий, русский

Еще один тип тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го мно­го­об­ра­зия свя­зан, как извест­но, не с мно­же­ствен­но­стью рече­вых реги­стров (язык нау­ки — обще­ли­те­ра­тур­ный язык — раз­го­вор­ный язык и т. п.) в пре­де­лах одно­го язы­ка, но с поли­линг­виз­мом науч­но­го язы­ка, тер­ми­но­ло­ги­че­ской номен­кла­ту­ры как тако­вой. После­до­ва­те­ли Лин­нея с дав­них пор стре­ми­лись не толь­ко наде­лить каж­дый обна­ру­жен­ный ими вид живых существ систе­ма­ти­че­ски пра­виль­ным латин­ским наиме­но­ва­ни­ем, но и со всей воз­мож­ной тща­тель­но­стью сохра­нить его мест­ное, народ­ное назва­ние. Если же тако­во­го не ока­зы­ва­лось или — что слу­ча­лось еще чаще — оно не обла­да­ло тре­бу­е­мым диф­фе­рен­ци­ру­ю­щим потен­ци­а­лом (не дава­ло воз­мож­но­сти, напри­мер, раз­ли­чать два био­ло­ги­че­ских вида, при­над­ле­жа­щих к одно­му роду), при­хо­ди­лось что-то доду­мы­вать и выду­мы­вать, при­бе­гая к бук­валь­но­му пере­во­ду с латы­ни или ком­би­ни­руя этот пере­вод с автох­тон­ны­ми обо­зна­че­ни­я­ми.

Этот про­цесс кон­стру­и­ро­ва­ния имен осо­бен­но ясно виден в пере­во­дах тру­дов Пете­ра Симо­на Пал­ла­са, выпол­нен­ных его уче­ни­ка­ми, чле­на­ми экс­пе­ди­ций, зача­стую при его непо­сред­ствен­ном уча­стии. Дело не сво­ди­лось, разу­ме­ет­ся, к одним лишь назва­ни­ям. Необ­хо­ди­мо было выра­бо­тать некий стан­дарт­ный язык опи­са­ния, более или менее соот­вет­ству­ю­щий опре­де­лен­но­сти латин­ско­го тек­ста. Ман­дель­штам, столь чув­стви­тель­ный к язы­ку нату­ра­ли­стов, обра­щал нема­лое вни­ма­ние на эво­лю­цию науч­но­го сти­ля от опи­са­ния к харак­те­ри­сти­ке, т. е. на ту сфе­ру, где про­ис­хо­дит ста­нов­ле­ние точ­ных слов для обо­зна­че­ния нуж­ных при­зна­ков: «Бле­стя­ще раз­ра­бо­тан­ная сто­лет­ни­ми уси­ли­я­ми тер­ми­но­ло­гия в зоо­ло­гии и в бота­ни­ке сама по себе обла­да­ет исклю­чи­тель­ной впе­чат­ля­ю­щей, образ­ной силой. У Дар­ви­на назва­ния живот­ных и рас­те­ний зву­чат как толь­ко что най­ден­ные мет­кие про­зви­ща».

В трак­та­тах Пал­ла­са, чьи тру­ды Ман­дель­штам высо­ко ценил, это ста­нов­ле­ние раз­во­ра­чи­ва­лось в трех язы­ко­вых сти­хи­ях — стар­шей (и наи­бо­лее уни­вер­саль­ной) упо­ря­до­чен­ной латин­ской, при­бли­жа­ю­щей­ся к ней по фун­да­мен­таль­но­сти немец­кой и самой юной, рус­ской. (Нема­ло­важ­но, разу­ме­ет­ся, что чте­ние на немец­ком, в том чис­ле и тек­стов, напи­сан­ных нату­ра­ли­ста­ми, было для Ман­дель­шта­ма прак­ти­че­ски столь же доступ­ным и есте­ствен­ным заня­ти­ем, как и чте­ние на род­ном язы­ке.)

Ученые птицы

Тон­кие оттен­ки схож­де­ний и раз­ли­чий в зна­че­ни­ях тер­ми­нов на этих трех язы­ках исполь­зу­ют­ся в сти­хо­тво­ре­нии «Когда щегол в воз­душ­ной сдо­бе…», созда­вав­шем­ся в те же дни (декабрь 1936), что и рас­смот­рен­ное выше «Не у меня, не у тебя — у них…».

Когда щегол в воз­душ­ной сдо­бе
Вдруг затря­сет­ся, серд­це­вит, —
Уче­ный пла­щик пер­чит зло­ба,
А чеп­чик — чер­ным кра­со­вит.

Кле­ве­щет жер­доч­ка и план­ка,
Кле­ве­щет клет­ка сот­ней спиц,
И все на све­те наизнан­ку,
И есть лес­ная Сала­ман­ка
Для непо­слуш­ных умных птиц!

Не вызы­ва­ет сомне­ний, что в этом сти­хо­тво­ре­нии име­ют­ся несколь­ко мета­фо­ри­че­ских уров­ней, тес­но свя­зан­ных друг с дру­гом. Наи­бо­лее общий из них оче­ви­ден и экс­пли­ци­ру­ет­ся вполне явно: щегол — это раз­гне­ван­ный уче­ный (про­фес­сор? сту­дент?). По-види­мо­му, этот образ воз­ни­ка­ет из устой­чи­во­го сло­во­со­че­та­ния уче­ная пти­ца (уче­ный скво­рец, уче­ный попу­гай, уче­ная сова, уче­ный щегол и т. п.), обыч­но под­ра­зу­ме­ва­ю­ще­го при­ру­чен­ную пти­цу, уме­ю­щую гово­рить или откли­кать­ся на зов хозя­и­на, выпол­нять коман­ды и трю­ки и т. п. В стро­ках Ман­дель­шта­ма осу­ществ­ля­ет­ся семан­ти­че­ский сдвиг: уче­ная пти­ца — «пти­ца-уче­ный» (не жела­ю­щий кого-либо слу­шать­ся, кому-либо под­чи­нять­ся, дей­ство­вать по чьей-либо указ­ке). Такое мета­мор­фи­че­ское пре­вра­ще­ние пти­цы в уче­но­го, вооб­ще гово­ря, встре­ча­ет­ся и в дру­гих сти­хах Ман­дель­шта­ма. Ср. в изоби­лу­ю­щем тер­ми­на­ми сти­хо­тво­ре­нии «Кан­цо­на» (1931), пер­во­на­чаль­но назы­вав­шем­ся «Гео­гра­фия»:

Там зра­чок про­фес­сор­ский орли­ный, —
Егип­то­ло­ги и нумиз­ма­ты —
Это пти­цы сумрач­но-хох­ла­тые
С жест­ким мясом и широ­кою гру­ди­ной.

Выстра­и­ва­е­мый поэтом образ щег­ла, ско­рее все­го, не при­над­ле­жит миру совре­мен­но­сти — на эту мысль наво­дит не столь­ко уче­ный пла­щик, кото­рый оста­ет­ся уни­вер­си­тет­ским атри­бу­том вплоть до наше­го вре­ме­ни, сколь­ко упо­ми­на­ние Сала­ман­ки, древ­ней­ше­го уни­вер­си­те­та Евро­пы, чей рас­цвет ассо­ци­и­ру­ет­ся по пре­иму­ще­ству со Сред­не­ве­ко­вьем и ран­ним Новым вре­ме­нем. Так или ина­че, при­сут­ствие латы­ни как язы­ка евро­пей­ской нау­ки вполне ожи­да­е­мо в дан­ном кон­тек­сте, одна­ко на уровне общей мета­фо­ры «щегол-уче­ный» оно никак не вычле­ня­ет­ся, ничем себя не выда­ет. Сло­ва пла­щик и чеп­чик как тако­вые выгля­дят вполне орга­нич­но в каче­стве эле­мен­тов мета­фо­ри­че­ско­го опи­са­ния пти­чье­го опе­ре­ния (прав­да, у рус­ско­го чита­те­ля может воз­ник­нуть лег­кая замин­ка, свя­зан­ная с тем, что упо­доб­ля­е­мый уче­но­му щегол ока­зы­ва­ет­ся обла­да­те­лем харак­тер­ной дета­ли жен­ско­го костю­ма — чеп­чи­ка).

Меж­ду тем эта шеро­хо­ва­тость ока­зы­ва­ет­ся вполне объ­яс­ни­мой, если при­нять во вни­ма­ние, что оба клю­че­вых для постро­е­ния «внут­рен­ней мета­фо­ры» сло­ва, пла­щик и чеп­чик, по всей види­мо­сти, почерп­ну­ты поэтом из язы­ка немец­кой орни­то­ло­гии (в част­но­сти, попу­ляр­ной). Сло­ва Mantel и Haube в немец­кой тра­ди­ции — это нор­ма­тив­ные тер­ми­ны, кото­рые регу­ляр­но исполь­зу­ют­ся для систе­ма­ти­че­ско­го опи­са­ния птиц. Немец­кое Haube, основ­ным зна­че­ни­ем кото­ро­го явля­ет­ся «чеп­чик», в язы­ке зоо­ло­ги­че­ско­го опи­са­ния озна­ча­ет опре­де­лен­ную груп­пу перьев на голо­ве пти­цы, спо­соб­ных под­ни­мать­ся при опре­де­лен­ных усло­ви­ях, — то, что в рус­ской орни­то­ло­ги­че­ской лите­ра­ту­ре назы­ва­ет­ся тер­ми­ном хохо­лок. В дан­ном слу­чае мы наблю­да­ем семан­ти­че­ский зазор меж­ду зна­че­ни­ем тер­ми­но­ло­ги­че­ским и обще­язы­ко­вым, хотя в рус­ском и немец­ком язы­ках он обла­да­ет раз­лич­ной при­ро­дой. В повсе­днев­ном узу­се хохол­ком у пти­цы име­ну­ют перья на голо­ве толь­ко в том слу­чае, если они тор­чат. В зоо­ло­ги­че­ском же опи­са­нии хохол­ком назы­ва­ют опре­де­лен­ные перья вне зави­си­мо­сти от того, при­под­ня­ты они в кон­крет­ный момент или нет.

Что же каса­ет­ся сло­ва пла­щик, то оно без­услов­но ори­ен­ти­ро­ва­но на немец­кое Mantel («плащ»), но здесь в язы­ко­вую игру вовле­ка­ет­ся, по-види­мо­му, еще и латин­ская под­ос­но­ва рус­ской и немец­кой тер­ми­но­ло­гии, а заод­но и дру­гие, не свя­зан­ные с тер­ми­но­ло­ги­ей, межъ­язы­ко­вые ассо­ци­а­ции. В рус­ской тра­ди­ции верх­няя часть опе­ре­ния пти­цы (та же, что назы­ва­ет­ся по-немец­ки Mantel) име­ну­ет­ся ман­тия, т. е. сло­вом по зву­ча­нию чрез­вы­чай­но близ­ким. По-види­мо­му, в каче­стве зоо­ло­ги­че­ско­го или гео­ло­ги­че­ско­го тер­ми­на (ср. ман­тия мол­люс­ка, пла­не­тар­ная ман­тия и т. п.) оно было выбра­но под вли­я­ни­ем немец­ко­го. На латы­ни соот­вет­ству­ю­щие объ­ек­ты назы­ва­ют­ся pallium, в немец­кой же тер­ми­но­ло­гии может исполь­зо­вать­ся как непо­сред­ствен­но латин­ское pallium («покры­ва­ло, про­стор­ный плащ, верх­няя одеж­да»), так и — гораз­до чаще — Mantel, сло­во, в древ­но­сти заим­ство­ван­ное из латы­ни (mantellum, mantēlum = «корот­кий плащ, пла­щик», mantum = «плащ, накид­ка») и в отли­чие от pallium более осво­ен­ное. Одна­ко Ман­дель­штам вос­поль­зо­вал­ся для сво­их поэ­ти­че­ских нужд вовсе не сло­вом ман­тия, а его непол­ным сино­ни­мом, отли­ча­ю­щим­ся как семан­ти­че­ски, так и сти­ли­сти­че­ски, упо­тре­бив умень­ши­тель­ное пла­щик.

Что­бы пра­виль­но оце­нить при­чи­ны тако­го выбо­ра, необ­хо­ди­мо, как кажет­ся, вспом­нить, что вре­мя созда­ния это­го сти­хо­тво­ре­ния при­хо­дит­ся на пери­од увле­че­ния Ман­дель­шта­ма Испа­ни­ей и испан­ским язы­ком. Суще­ствен­но так­же, сколь огром­ную роль в этом увле­че­нии чуж­дой язы­ко­вой сти­хи­ей игра­ла фоне­ти­ка и фоне­ти­че­ские зако­ны и соот­вет­ствия, кото­рые поэт сам нахо­дил и выстра­и­вал (см. выше его заме­ча­ния о зву­ча­нии слов их и из). Для Ман­дель­шта­ма, вооб­ще гово­ря, харак­тер­но вполне тра­ди­ци­он­ное сопо­став­ле­ние чужо­го язы­ка с язы­ком птиц — ср., напри­мер: О, как мучи­тель­но дает­ся чужо­го кле­ко­та полет из «Не иску­шай чужих наре­чий, но поста­рай­ся их забыть…» (май 1933) — но здесь семан­ти­ка и фоне­ти­ка пере­пле­те­ны доволь­но не ожи­дан­ным обра­зом: семан­ти­че­ская обу­слов­лен­ность (появ­ле­ние сло­ва пла­щик) свя­за­на, как уже гово­ри­лось, с немец­ким орни­то­ло­ги­че­ским тер­ми­ном Mantel, тогда как с точ­ки зре­ния фоне­ти­ки в этой стро­фе, напол­нен­ной зву­ко­под­ра­жа­тель­ны­ми щег-, перч-, чепч-, чер-, кр-, щег­лу необ­хо­дим был имен­но пла­щик, а не иные, изоби­лу­ю­щие сонор­ны­ми, име­но­ва­ния пти­чьих перьев.

С дру­гой сто­ро­ны, эти тер­ми­ны с сонор­ны­ми (Mantel /​ ман­тия) как буд­то бы импли­цит­но под­дер­жи­ва­ют­ся смыс­ло­вым и зву­ко­вым эхом зага­доч­ной Сала­ман­ки, появ­ля­ю­щей­ся в фина­ле сти­хо­тво­ре­ния. Назва­ние ста­рин­но­го испан­ско­го горо­да и по зву­ча­нию, и по сво­им куль­тур­ным кон­но­та­ци­ям вызы­ва­ет в памя­ти не толь­ко древ­ней­ший уни­вер­си­тет Евро­пы, но и Испа­нию роман­ти­зи­ро­ван­ную, стра­ну пла­щей и ман­ти­лий. Таким обра­зом, мы отча­сти име­ем дело с тем же явле­ни­ем, что и в стро­ке укра­шал­ся отбор­ной соба­чи­ной /​ Егип­тян госу­дар­ствен­ный стыд, прав­да, на этот раз оно устро­е­но несколь­ко слож­нее -аура немец­ко­го тер­ми­на Mantel, ни разу не про­зву­чав­ше­го в тек­сте напря­мую, рас­про­стра­ня­ет­ся сра­зу на весь строй сти­хо­твор­но­го обра­за.

Фёдор Успен­ский,
докт. филол. наук, про­фес­сор РАН, зам. дирек­то­ра
Инсти­ту­та сла­вя­но­ве­де­ния РАН, гл. науч. сотр.
Инсти­ту­та выс­ших гума­ни­тар­ных иссле­до­ва­ний (РГГУ)

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *