«Научная поэзия» Осипа Мандельштама

Фёдор Успенский, докт. филол. наук, профессор РАН, зам. директора Института славяноведения РАН, гл. науч. сотр. Института высших гуманитарных исследований (РГГУ)

Фёдор Успен­ский, докт. филол. наук, про­фес­сор РАН, зам. дирек­то­ра Инсти­ту­та сла­вя­но­ве­де­ния РАН, гл. науч. сотр. Инсти­ту­та выс­ших гума­ни­тар­ных иссле­до­ва­ний (РГГУ)

Когда гово­рят о суще­ство­ва­нии осо­бой струи «науч­ной поэ­зии» в твор­че­стве Оси­па Эми­лье­ви­ча Ман­дель­шта­ма, чаще все­го име­ют в виду сти­хо­тво­ре­ния, тема­ти­че­ски свя­зан­ные или цели­ком посвя­щен­ные тем или иным направ­ле­ни­ям науч­ной мыс­ли, в первую оче­редь таким как зна­ме­ни­тое «Ламарк» (1932). Меж­ду тем в насле­дии поэта есть смысл, как нам кажет­ся, выде­лять и ком­мен­ти­ро­вать еще одно явле­ние, одно­вре­мен­но более кон­крет­ное и более все­объ­ем­лю­щее, напря­мую сцеп­лен­ное с его инте­ре­сом к язы­ку науч­но­го зна­ния. Речь идет о том, что на поверх­ност­ном уровне может быть оха­рак­те­ри­зо­ва­но как игра с тер­ми­ном, а на более глу­бин­ном — как раз­но­об­раз­ное исполь­зо­ва­ние в поэ­ти­че­ской речи прин­ци­пов науч­ной номи­на­ции. Сам поэт гово­рил в одном из писем 1933 года:  «Я пере­ста­вил шах­ма­ты с лите­ра­тур­но­го поля на био­ло­ги­че­ское, что­бы игра шла чест­нее».

 

Осип Мандельштам. Фотография из следственного дела (1934)

Осип Ман­дель­штам. Фото­гра­фия из след­ствен­но­го дела (1934)

 Дарвин и Диккенс, Паллас и Гоголь

Инте­рес Ман­дель­шта­ма к эво­лю­ции науч­но­го сти­ля, имев­шей место с кон­ца XVII до кон­ца XIX сто­ле­тия, оче­ви­ден и декла­ра­ти­вен: «Не обра­щать вни­ма­ния на фор­му науч­ных про­из­ве­де­ний так же невер­но, как игно­ри­ро­вать содер­жа­ние худо­же­ствен­ных: эле­мен­ты искус­ства неуто­ми­мо рабо­та­ют и здесь и там» (<Лите­ра­тур­ный стиль Дар­ви­на>). Преж­де все­го Ман­дель­шта­ма зани­ма­ли нату­ра­ли­сты. Из его закон­чен­ных ста­тей и неза­вер­шен­ных наброс­ков, посвя­щен­ных язы­ку нау­ки, мож­но было бы соста­вить свое­об­раз­ную хро­но­ло­ги­че­скую порт­рет­ную гале­рею (от Лин­нея до Дар­ви­на), лег­ко соот­но­си­мую с той «исто­ри­ей рус­ской поэ­зии», кото­рую Ман­дель­штам задал в сво­их сти­хах, тем более что в про­зе поэт вся­че­ски под­чер­ки­вал парал­ле­лизм меж­ду сти­лем и спо­со­бом мыш­ле­ния в нау­ке и худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ре, счи­тая, напри­мер, что Дар­ви­ну в каче­стве сотра­пез­ни­ков более все­го бы подо­шли мистер Пик­вик и его созда­тель Дик­кенс, а в дорож­ные попут­чи­ки Пал­ла­су не без опа­се­ния при­гла­шал Гого­ля.

При этом, обра­ща­ясь к ана­ли­зу науч­но­го сти­ля есте­ство­ис­пы­та­те­лей, Ман­дель­штам, поми­мо сопо­став­ле­ния его с бел­ле­три­сти­кой, живо­пи­сью или музы­кой, занят таки­ми кон­струк­тив­ны­ми, осно­во­об­ра­зу­ю­щи­ми про­бле­ма­ми, как прин­цип постро­е­ния повест­во­ва­ния, спо­со­бы аргу­мен­та­ции, дина­мизм versus ста­тич­ность в опи­са­нии объ­ек­та. Поэту как буд­то неко­гда сосре­до­то­чить­ся на мело­чах вро­де отбо­ра кон­крет­ных слов и меха­низ­мов порож­де­ния тер­ми­на — здесь нет места для вни­ма­ния к отдель­ным лек­си­че­ским еди­ни­цам, в осо­бен­но­сти пото­му, что мир есте­ствен­но-науч­но­го зна­ния у Ман­дель­шта­ма без­услов­но интер­на­ци­о­на­лен и мно­го­язы­чен одно­вре­мен­но. Рабо­та со сло­вом нау­ки как тако­вым (в част­но­сти, экс­плу­а­та­ция воз­мож­но­стей поли­линг­виз­ма, мно­го­язы­чия) прак­ти­че­ски цели­ком ухо­дит в соб­ствен­ные сти­хи, в поэ­ти­че­скую мате­рию.

С той поры как евро­пей­ская нау­ка пере­ста­ла гово­рить исклю­чи­тель­но на латы­ни, воз­ник­ла необ­хо­ди­мость созда­ния наци­о­наль­ной тер­ми­но­ло­ги­че­ской номен­кла­ту­ры. В свя­зи с этим в каж­дой локаль­ной куль­тур­ной тра­ди­ции появи­лись сра­зу по мень­шей мере две про­бле­мы (а заод­но и две воз­мож­но­сти для линг­ви­сти­че­ской игры) — сход­ство и несов­па­де­ние тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го и обще­язы­ко­во­го зна­че­ния сло­ва в пре­де­лах одно­го язы­ка и исполь­зо­ва­ние в раз­ных язы­ках нетож­де­ствен­ных кон­цеп­тов для порож­де­ния тер­ми­нов, обо­зна­ча­ю­щих одни и те же пред­ме­ты или явле­ния. В сво­ем твор­че­стве Ман­дель­штам исполь­зу­ет оба ука­зан­ных семан­ти­че­ских зазо­ра, пре­вра­щая их в одно из эффек­тив­ных средств соб­ствен­ной поэ­ти­ки и охот­но соче­тая с дру­ги­ми нова­тор­ски­ми поэ­ти­че­ски­ми при­е­ма­ми.

Голубая сорока (Cyanopica cyanus). Рисунок Петера Симона Палласа.

Голу­бая соро­ка (Cyanopica cyanus). Рису­нок Пете­ра Симо­на Пал­ла­са

Пло­щадь: гео­мет­рия и город

Одним из при­зна­ков столк­но­ве­ния тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го и обще­язы­ко­во­го зна­че­ний у Ман­дель­шта­ма может слу­жить сло­во­из­ме­ни­тель­ный повтор или, гово­ря точ­нее, син­таг­ма­ти­че­ское сопо­ло­же­ние несколь­ких эле­мен­тов сло­во­из­ме­ни­тель­ной пара­диг­мы. Само по себе повто­ре­ние ничем или почти ничем не пере­ме­жа­ю­щих­ся форм одно­го и того же сло­ва (бежит вол­на — вол­ной волне хре­бет ломая (1935); я узнал, он узнал, ты узна­ла (январь 1937); чаша чаш и отчиз­на отчизне (март 1937) и т. п.) обла­да­ет совер­шен­но оче­вид­ным потен­ци­а­лом с точ­ки зре­ния зву­ко­вой орга­ни­за­ции стро­ки или стро­фы. Одна­ко до Ман­дель­шта­ма в рус­ской поэ­зии оно прак­ти­че­ски не упо­треб­ля­лось в каче­стве регу­ляр­но­го сред­ства, по всей види­мо­сти, из-за замет­ной асим­мет­рии фор­мы и содер­жа­ния, пре­зумп­ции тож­де­ства смыс­ла у раз­ных сло­во­форм одной и той же лек­се­мы. Ман­дель­штам же — с раз­ны­ми целя­ми, при­вле­кая раз­лич­ные допол­ни­тель­ные поэ­ти­че­ские сред­ства — дан­ную пре­зумп­цию раз­ру­ша­ет. В каче­стве одной из таких целей мож­но назвать про­ти­во­по­став­ле­ние тер­ми­на и нетер­ми­но­ло­ги­че­ско­го упо­треб­ле­ния сло­ва, а вер­нее — некое лобо­вое столк­но­ве­ние несколь­ких раз­но­уров­не­вых зна­че­ний одной и той же лек­се­мы.

При­смот­рим­ся к тек­сту сти­хо­тво­ре­ния «Как дере­во и медь — Фавор­ско­го полет…» (фев­раль 1937):

Как дере­во и медь — Фавор­ско­го полет, —
В доща­том воз­ду­хе мы с вре­ме­нем сосе­ди,
И вме­сте нас ведет сло­и­стый флот
Рас­пи­лен­ных дубов и яво­ро­вой меди.

И в коль­цах сер­дит­ся еще смо­ла, сочась,
Но раз­ве серд­це — лишь испу­ган­ное мясо?
Я серд­цем вино­ват — и серд­це­ви­ны часть
До бес­ко­неч­но­сти рас­ши­рен­но­го часа.

Час, насы­ща­ю­щий бес­чис­лен­ных дру­зей,
Час гроз­ных пло­ща­дей с счаст­ли­вы­ми гла­за­ми…
Я обве­ду еще гла­за­ми пло­щадь всей
Этой пло­ща­ди с ее зна­мен леса­ми.

Мы обна­ру­жи­ва­ем повтор одно­го и того же сло­ва в двух сосед­них стро­ках:

Я обве­ду еще гла­за­ми пло­щадь всей —
<Всей> этой пло­ща­ди с ее зна­мен леса­ми.

Оче­вид­но, что пло­щадь озна­ча­ет здесь в одном слу­чае «пло­щадь мате­ма­ти­че­скую», тогда как в дру­гом — «пло­щадь город­скую». При этом с мате­ма­ти­че­ской пло­ща­дью про­де­лы­ва­ет­ся то, что с ней, как с поня­ти­ем абстракт­ным, сде­лать, стро­го гово­ря, невоз­мож­но: ее обво­дят гла­за­ми, т. е. совер­ша­ет­ся дей­ствие, обыч­ное по отно­ше­нию к откры­то­му про­стран­ству горо­да. Перед нами, таким обра­зом, нечто вро­де декон­струк­ции усто­яв­ше­го­ся язы­ко­во­го тро­па, в свое вре­мя послу­жив­ше­го осно­вой для обра­зо­ва­ния тер­ми­на. Поэт слов­но обя­зы­ва­ет сло­во обна­жить каж­дое из сво­их зна­че­ний и ожи­вить стер­шу­ю­ся от дол­го­го упо­треб­ле­ния связь тер­ми­на и неко­гда поро­див­шей его мно­го­знач­ной лек­си­че­ской еди­ни­цы.

Рафаэль Риц. Ботаник (1883)

Рафа­эль Риц. Бота­ник (1883)

Корень: математика, ботаника, лингвистика

Повтор — отнюдь не един­ствен­ное сред­ство, поз­во­ля­ю­щее Ман­дель­шта­му обыг­ры­вать в сти­хо­тво­ре­нии тер­ми­но­ло­ги­че­ские и нетер­ми­но­ло­ги­че­ские зна­че­ния слов. Подоб­ная игра, в част­но­сти, может слу­жить куль­ми­на­ци­он­ной точ­кой в тех сти­хах, кото­рые цели­ком при­над­ле­жат сфе­ре «науч­ной поэ­зии». Так, сти­хо­тво­ре­ние «И я выхо­жу из про­стран­ства» (1933–1935) постро­е­но на сопо­ло­же­нии, вза­и­мо­про­ник­но­ве­нии трех начал: абстракт­но мате­ма­ти­че­ско­го, фило­соф­ско­го и при­род­но-рас­ти­тель­но­го.

И я выхо­жу из про­стран­ства
В запу­щен­ный сад вели­чин
И мни­мое рву посто­ян­ство
И само­со­зна­нье при­чин.

И твой, бес­ко­неч­ность, учеб­ник
Читаю один, без людей, —
Без­лист­вен­ный, дикий лечеб­ник,
Задач­ник огром­ных кор­ней.

Свое­об­раз­ная оркест­ров­ка это­го сопо­ло­же­ния выстра­и­ва­ет­ся с помо­щью слов, кото­рые вполне упо­тре­би­мы в общем лите­ра­тур­ном узу­се, и в то же вре­мя боль­шин­ство из них явля­ют­ся науч­ны­ми тер­ми­на­ми, при­чем ино­гда у них име­ет­ся соб­ствен­ное зна­че­ние в раз­ных обла­стях зна­ния. Про­стран­ство, мни­мые вели­чи­ны, посто­ян­ная, бес­ко­неч­ность — все эти тер­ми­ны из аппа­ра­та мате­ма­ти­ки порой слег­ка видо­из­ме­ня­ют­ся или даже рас­чле­ня­ют­ся так, что часть из них может быть при­ня­та за сло­ва без тер­ми­но­ло­ги­че­ской состав­ля­ю­щей, а часть, в свою оче­редь, — за оскол­ки био­ло­ги­че­ских тер­ми­нов, так­же име­ю­щих отно­ше­ние к сюже­ту сти­хо­тво­ре­ния (мож­но вспом­нить, напри­мер, при­ня­тое в гео­бо­та­ни­ке со вре­мен Дар­ви­на сло­во­со­че­та­ние посто­ян­ство видов, под­ра­зу­ме­ва­ю­щее то посто­ян­ство, кото­рое явля­ет­ся мни­мым в пер­спек­ти­ве тео­рии Ламар­ка). Несколь­ко особ­ня­ком сто­ит лек­си­ка из арсе­на­ла фило­со­фии, впро­чем так­же отча­сти пере­се­ка­ю­ща­я­ся с эле­мен­та­ми мате­ма­ти­че­ско­го язы­ка.

При этом не все опор­ные мно­го­знач­ные сло­ва в дан­ном тек­сте мож­но оха­рак­те­ри­зо­вать как тер­ми­ны. В слу­чае с амби­ва­лент­ным исполь­зо­ва­ни­ем гла­го­ла рву не вполне оправ­дан­но даже гово­рить о мно­го­знач­но­сти как тако­вой, ско­рее перед нами одно­вре­мен­ная реа­ли­за­ция двух свя­зан­ных зна­че­ний гла­го­ла — рву = «уни­что­жаю» (пись­мо, свя­зи) и рву = «сры­ваю» (рас­те­ния, цве­ты). Эта амби­ва­лент­ность отте­ня­ет­ся дву­мя зна­че­ни­я­ми эпи­те­та без­лист­вен­ный, рав­но акту­аль­ны­ми для сти­хо­тво­ре­ния, — не име­ю­щий листов учеб­ник и не упо­ми­на­ю­щий целеб­ных листьев или лист­вен­ных рас­те­ний лечеб­ник (а заод­но и лишен­ный лист­вы сад). И нако­нец, в послед­ней стро­ке это­го насквозь «тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го» тек­ста появ­ля­ет­ся лек­се­ма корень, кото­рая исполь­зу­ет­ся сра­зу в трех ее зна­че­ни­ях, отра­жа­ю­щих три смыс­ло­вых пото­ка сти­хо­тво­ре­ния, — корень как мате­ма­ти­че­ский тер­мин, как обще­язы­ко­вое назва­ние части рас­те­ния, явля­ю­ще­е­ся в то же вре­мя тер­ми­ном бота­ни­че­ским (и даже меди­цин­ским), и как обо­зна­че­ние пер­во­при­чи­ны, про­ис­хож­де­ния, источ­ни­ка чего-либо. При этом, как кажет­ся, допу­сти­мо отме­тить в дан­ном кон­тек­сте и еще одно зна­че­ние — «корень сло­ва», лег­ко встра­и­ва­ю­ще­е­ся в мета­фо­ри­ку учеб­ных посо­бий и сло­вес­ной игры как тако­вой.

Египетские пирамиды. Иллюстрация из путеводителя Карла Бедекера (1884)

Еги­пет­ские пира­ми­ды. Иллю­стра­ция из путе­во­ди­те­ля Кар­ла Беде­ке­ра (1884)

Стыд и строй

Кро­ме того, в этом сти­хо­тво­ре­нии уже про­сту­па­ет еще одна труд­но­уло­ви­мая осо­бен­ность рабо­ты поэта с тер­ми­но­ло­ги­ей. Речь идет об исполь­зо­ва­нии потен­ци­а­ла устой­чи­вых соче­та­ний и спе­ци­фи­че­ских номи­на­ций из оби­хо­да гума­ни­тар­но­го зна­ния, будь то исто­рия, фило­ло­гия (линг­ви­сти­ка здесь сто­ит несколь­ко особ­ня­ком), пра­во или фило­со­фия. Гра­ни­ца меж­ду обще­язы­ко­вым и науч­ным зна­че­ни­ем и упо­треб­ле­ни­ем подоб­но­го рода ква­зи­тер­ми­нов или куль­тур­ных кли­ше (вро­де родо­вой строй, само­со­зна­ние, пере­се­ле­ние наро­дов и т. д.) куда более труд­но­опре­де­ли­ма, чем в слу­чае с тер­ми­но­ло­ги­ей точ­ных и есте­ствен­ных наук, а ино­гда такой гра­ни­цы как буд­то бы и не суще­ству­ет вовсе. Тем не менее, сколь бы мини­маль­на и почти неуло­ви­ма ни была такая про­ти­во­по­став­лен­ность, поэт, как кажет­ся, изыс­ки­ва­ет сред­ства для язы­ко­вых мани­пу­ля­ций с нею и для сопо­став­ле­ния раз­лич­ных семан­ти­че­ских оттен­ков, кото­рые сло­во может при­ни­мать в соста­ве «гума­ни­тар­но­го» тер­ми­на, тер­ми­на есте­ствен­но-науч­но­го и в ней­траль­ном с этой точ­ки зре­ния реги­стре. Обыг­ры­ва­нию, напри­мер, может под­вер­гать­ся устой­чи­вость, фра­зео­ло­ги­че­ская инерт­ность «гума­ни­тар­но­го» тер­ми­на в соче­та­нии с неко­то­рой сти­ли­сти­че­ской неумест­но­стью его упо­треб­ле­ния в язы­ке поэ­зии.

В каче­стве отно­си­тель­но про­сто устро­ен­но­го слу­чая подоб­ной игры мож­но вспом­нить извест­ный при­мер из сти­хо­тво­ре­ния «Чтоб при­я­тель и вет­ра и капель…» (март 1937):

Чтоб, при­я­тель и вет­ра и капель,
Сохра­нил их пес­ча­ник внут­ри,
Наца­ра­па­ли мно­же­ство цапель
И буты­лок в бутыл­ках зари.

Укра­шал­ся отбор­ной соба­чи­ной
Егип­тян госу­дар­ствен­ный стыд,
Мерт­ве­цов наде­лял вся­кой вся­чи­ной
И тор­чит пустяч­ком пира­мид.

То ли дело люби­мец мой кров­ный,
Уте­ши­тель­но-греш­ный певец, —
Еще слы­шен твой скре­жет зубов­ный,
Без­за­бот­но­го пра­ва истец…

Раз­мо­тав­ший на два заве­ща­нья
Сла­бо­воль­ных иму­ществ клу­бок
И в про­ща­нье отдав, в вере­ща­нье
Мир, кото­рый как череп глу­бок;

Рядом с готи­кой жил озо­ру­ю­чи
И пле­вал на пау­чьи пра­ва
Наг­лый школь­ник и ангел вору­ю­щий,
Несрав­нен­ный Вил­лон Фран­с­уа.

Он раз­бой­ник небес­но­го кли­ра,
Рядом с ним не зазор­но сидеть:
И пред самой кон­чи­ною мира
Будут жаво­рон­ки зве­неть.

В стро­ках укра­шал­ся отбор­ной соба­чи­ной /​ егип­тян госу­дар­ствен­ный стыд явно экс­плу­а­ти­ру­ет­ся суще­ство­ва­ние соци­аль­но-исто­ри­че­ско­го тер­ми­на госу­дар­ствен­ный строй. Соб­ствен­но гово­ря, в одном из вари­ан­тов имен­но это соче­та­ние, госу­дар­ствен­ный строй, и фигу­ри­ро­ва­ло, лишь потом оно было заме­не­но на госу­дар­ствен­ный стыд. При этом кон­струк­ция госу­дар­ствен­ный стыд ока­зы­ва­ет­ся более мно­го­слой­ной, посколь­ку, не утра­чи­вая соб­ствен­ной семан­ти­ки, она авто­ма­ти­че­ски вос­кре­ша­ет в памя­ти и соче­та­ние госу­дар­ствен­ный строй (как в силу частот­но­сти и ожи­да­е­мо­сти его упо­треб­ле­ния при­ме­ни­тель­но к древним обще­ствам, так и в силу фоне­ти­че­ско­го подо­бия началь­ных частей слов строй и стыд). «Рекон­стру­и­ро­ван­ное» же госу­дар­ствен­ный строй, коль ско­ро речь идет об изоб­ра­же­ни­ях на колон­нах хра­мов, в пира­ми­дах и в гроб­ни­цах, ассо­ци­и­ру­ет­ся, в свою оче­редь, не толь­ко с тер­ми­но­ло­ги­зи­ро­ван­ной иде­ей поли­ти­че­ско­го устрой­ства, но и с мыс­лью о гран­ди­оз­ном стро­и­тель­стве как тако­вом, едва ли не глав­ной для совре­мен­но­го чита­те­ля харак­те­ри­зу­ю­щей при­ме­той Древ­не­го Егип­та. Таким обра­зом, сло­во строй, исчез­нув из тек­ста, оста­ви­ло по себе память как в каче­стве эле­мен­та тер­ми­на, так и в каче­стве кор­не­вой осно­вы целой груп­пы обще­язы­ко­вых еди­ниц.

(Про­дол­же­ние сле­ду­ет.)

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *