Между прочим, я родился в 1951 году. Время, понятно, небогатое, но и голода я не знал. Но все мои старшие родственники прошли через войну и что такое голод знали не понаслышке. И карточки у них воровали, и за мерзлую картошку единственный царский червонец отдали. Вкус американской тушёнки, доставшийся по какому-то счастливому случаю в победном 1945 году, мой дядька, а тогда еще пацан, вспоминал всю свою долгую жизнь. Побывав в Америке уже в сверхзрелом возрасте, он попробовал угоститься ей снова и вынес жесткий приговор: «Американцы уже не те, испортились!»
Метка: Александр Мещеряков
Про рекламу
Между прочим, взрослые люди из моего детства были, несомненно, сообразительнее нынешних, ибо сами знали, что им покупать и что кушать — без всякого напоминания со стороны рекламы, ибо таковой не существовало. Редким исключением можно считать внезапно появлявшиеся вялые призывы «Рыбные палочки из трески и полезны и вкусны» и «Пейте томатный сок!». Они светились бледным неоном на крышах домов в центре Москвы. Опытные потребители задирали умные головы и делали однозначный вывод, что на сей раз в дефиците мясо. К своему счастью, они еще не знали, что в скором будущем и рыба тоже станет клевать всё хуже и хуже…
Мера допустимой чужеродности
Роман Суслов, вокалист, гитарист и автор многих текстов группы «Вежливый отказ», исполняя песню «Случай в тайге» (альбом «Не о том речь», 2025), отчетливо произносит: «пЯтух». Единственная не такая гласная (дифферанс) производит царапающе-корежащий эффект, эффект неправильности и выморочности, но вместе с тем создает впечатление чего-то как бы диалектного, какой-то изобретенный говор мы слышим, акцент пробивается. Я представил себе, что когда Суслов учился в МИФИ, кто-то из преподавателей-математиков, стоя у доски, произносил «прЯмая» ровно так, как пишется, а не как обычно произносят…
Про измерения
Между прочим, наша цивилизация свихнулась на измерениях и рейтингах. Меряют всё, сравнивают метры с литрами и заговорщически улыбаются. Замеряют уровень потребления кока-колы, кваса и водки, связывая его с уровнем счастья индивидов и целых народов. Лично мне приходится всё время составлять подробнейшие отчеты, подтверждающие, что я публикуюсь в «правильных» журналах в соответствующих объемах. За мои страдания Иван Иваныч, то есть Искусственный Интеллект, который ни хрена не смыслит в науке, с важным видом выставляет мне баллы. Что бы делал Эйнштейн при этих порядках? Допускаю, что запил бы.
А.Н.тология
На днях в издательстве «Лингвистика» вышла очередная книга Александра Николаевича Мещерякова «Бывалые люди в небывалой стране», приуроченная к 75-летию автора. Мне представляется, что ее можно рассматривать как антологию короткой прозы А. Н. Такое «лоскутное» (по выражению автора), мозаично-калейдоскопное избранное, куда вошли некоторые фрагменты из прежних «лоскутных» книг прозы А. Н., а также из исторических книг, например, из книги про японского этнолога Янагиту Кунио, в которой, впрочем, немало анекдотов — как в историческом, так и в советско-шутейном смысле слова…
Про победы и поражения
Между прочим, когда я учился в Институте восточных языков при Московском университете, я играл за институтскую гандбольную команду и даже был ее капитаном, поскольку оказался единственным востоковедом, который раньше занимался ручным мячом. Этот вид спорта не слишком распространен, поэтому многие факультеты выставляли на первенство университета студентов, которые видели гандбольный мяч впервые в жизни. Мы всегда проигрывали геологам, географам и мехмату — там-то собрались по-настоящему тренированные парни. Но всё равно наш крошечный институт на общем фоне выглядел вполне прилично — ребята в команде подобрались ловкие.
Смех сквозь слезы
Между прочим, первая колонка япониста Александра Николаевича Мещерякова, профессора НИУ ВШЭ, прозаика и переводчика, была опубликована в ТрВ-Наука летом 2020 года1, и уже не за горами публикация сотого эссе. Идея собрать все эти тексты под одной обложкой возникла абсолютно естественно и была воплощена к 75-летию автора. Поистине подарочное издание с иллюстрациями художника-графика Михаила Станиславовича Акимова вышло в издательстве «Лингвистика».
Про бананы
Между прочим, советские люди считали бананы показателем шикарной жизни, и в моем детстве они были лакомством редкостным. Шикарной жизни не хватало для всех, так что жующего банан взрослого человека было не увидеть — всё лучшее отдавали сопливым детям. Консервные банки с невостребованными крабами высились пирамидами в витринах магазинов, а вот с бананами дело обстояло туго. В продаже они появлялись нечасто, сразу выстраивалась крикливая очередь…
Про скамейки
Между прочим, раньше в арбатских переулках жили в коммунальных лабиринтах скромные советские граждане, а сейчас здесь обустроились российские богачи. Они закрылись от улицы амбарными замками, так что я не могу зайти во двор, где прошло мое детство. Эти люди считают меня типом подозрительным. В свое время я любил побродить по здешним переулкам и дворам. Любил и посидеть на Гоголевском бульваре с его удобно выгнутыми под спину скамейками. Наверное, я тогда умел сливаться с народом и производил на него сходное впечатление — ко мне часто подсаживались мужики и парни, заводили разговор по душам…
Про ремонт и починку
Между прочим, тетя Оля родилась в деревне на псковской земле. У нее было больное сердце, она не осиливала колхозную норму и перебралась в Москву в первые послевоенные годы. А иначе ей было не выжить. Тетя Оля нянчила сначала девочку Лену, потом и ее сына. У Леночки была двоюродная сестренка — Машенька. Когда она выросла, так случилось, что мы поженились. Тетя Оля часто живала у нас на даче — ей было без земли скучно…
Про советы
Ближе к концу двадцатого века я в связи с семейными обстоятельствами перебрался из Москвы в Петербург. Провел там пару лет. Обитал в доме, где жил и умер Блок. Окна выходили на речку Пряжку. Отвечая на вопрос: «Где живешь?» — я так и говорил: «На Пряжке». Петербуржцы понимающе кивали: «Понятно. Возле сумасшедшего дома, значит». Но я не обращал внимания на это едкое замечание. Потрясающие закаты над Финским заливом наводили на чувство, что жизнь проходит не зря.
Про словари
Между прочим, каждый японист хорошо знаком с фундаментальным двухтомным японско-русским словарем под редакцией Николая Иосифовича Конрада. Без этого словаря японистом не станешь. За эту грандиозную работу коллектив, который трудился над его составлением, наградили Государственной премией. Наградили по заслугам, что не всегда бывает. Судьба Конрада сложилась витиевато. Учился в Санкт-Петербурге, потом в Японии. Работал в Ленинграде, а в достопамятном 1938 году Сталин арестовал его, предъявив обвинение в шпионаже в пользу Японии…
Про гостеприимство
Между прочим, как-то раз занесло в СССР с визитом доброй воли трех японских прогрессивных деятелей. Они представляли профсоюз учителей. Меня приставили к ним переводить. Для начала скучно побеседовали в унылом московском кабинете о борьбе за мир и об ужасном состоянии японского образования. Затем посмотрели в Большом театре балет «Жизель», во время которого утомленные десятичасовым перелетом японцы сладко посапывали, так и не узнав историю несчастной девушки. Побывали и в образцовой школе с углубленным изучением английского языка… После всего этого делегацию отправили для разрядки в Тбилиси.
Про прошедшее и непрошедшее время
Между прочим, в детстве я добирался на электричке от Рижского вокзала до Истры за час пятнадцать минут. С тех пор прошло уже больше шестидесяти лет, а время в пути не изменилось. Искренне благодарю министерство железных дорог и всех причастных к нему! Так мало осталось реалий, которые не изменили себе и связывают меня с детством. А вот на моей железнодорожной ветке скорость жизни осталась прежней. Так что за время пути можно многое успеть и увидеть. Почитать книгу, решить кроссворд, переброситься в картишки, завести знакомство…
Про камни
Между прочим, в деревне Учма, что неподалеку от Углича, есть чудесный краеведческий музей. Там много интересного. Мне вот запомнилась старая фотография рыбаков с гигантским осетром — когда-то здесь водились и такие. От огромных уловов рыбаки поголовно страдали от грыжи — пухлые неводы тянули на берег мозолистыми руками. Теперь этот недуг навсегда ушел в прошлое — Волгу запрудили, рыбы не стало. Мне неизвестно, какие теперь у жителей Учмы профессиональные заболевания, но от нынешних уловов грыжи точно не наживешь. Музей в Учме частный, его основал местный житель Василий. Он человек особый…
Про экспертов
Между прочим, у нас в Институте востоковедения работал индолог Гриша. Он специализировался на истории династии Маурьев, про которую выпустил толстую монографию. Одновременно Гриша был ловким человеком. Вот и пристроился на центральное советское телевидение «экспертом-консультантом». Хвалился, что платят прилично. «Только в день получки очереди в кассу огромные. Но это ничего, пережить можно. Да и с нужными людьми познакомишься». Мне было интересно узнать, чем там на центральном телевидении Гриша занимается, и напросился сопроводить его на эту самую экспертную консультацию…
Про переименования
Между прочим, обладательницу белейшей веснушчатой кожи, рыжеволосую девочку Юлю интеллигентные родители послали летом отдохнуть в детский оздоровительный центр. Это то, что раньше именовалось пионерским лагерем. Вернувшись оттуда, счастливая Юля стала делиться чудесными впечатлениями о тамошней жизни. И в речке купалась до синевы в губах, и в волейбол до упаду играла, а в конкурсе «Что? Где? Когда?» заняла второе место. Здорово, правда? Напоследок решила поделиться с отцом и вновь приобретенным сакральным знанием…
Про дам и их кавалеров
Между прочим, знал я сестер-двойняшек Свету и Катю. Очень симпатичные: светлые волосы, голубые глаза. Они были крепко привязаны друг к другу и никогда не расставались — повсюду ходили парой. Света была на несколько минут старше, а потому побойчее. Они росли в Марьиной Роще, славной хулиганистыми пацанами, но те их побаивались. Сестры были миниатюрными, но дрались отчаянно, знали приемчики и туфельками с остренькими носами безошибочно попадали в пах. После школы они поступили в текстильный институт и синхронно мечтали стать модельерами. Им казалось, что модельеры живут красиво. На пути к мечте они уже сделали определенные успехи и обшивали себя сами…
Про реки и мосты
Между прочим, мы с моими верными товарищами были глупы и отчаянны в те далекие молодые времена, когда начинали наши байдарочные путешествия — не надевали ни шлемов, ни спасжилетов. Байдарочный «фартук», который защищает от попадания бурлящей воды внутрь лодки, тоже отсутствовал. Мы кичились тем, что были выше воды. Не имея никакого опыта, сразу пустились на майские праздники вниз по порожистой Мсте. Вот и перевернулись в талой и отчаянно холодной воде, после чего кожа покрылась жирными чирьями. Но это нас не остановило…
Про билеты
Между прочим, в первый раз я побывал в Армении в ноябре 1972 года. Билетов на самолет не достали, ехали шумной компанией поездом. К концу пути сильно устали друг от друга и от своих шуток. Когда уже подъезжали к Еревану, поезд потащился едва-едва. Наконец остановился совсем. Возле железнодорожного полотна стоял художник с мольбертом. Он рисовал с натуры горы с окрестностями. Они были лишены южной яркости. Хмурое небо, жухлые оттенки серого. Что поделаешь — зима близко. Но на холсте бушевали ярчайшие краски, под голубым небом буйно цвели цветы, на ветках деревьев расселись неизвестно откуда взявшиеся попугаи…
Про деньги
Между прочим, советский кинотеатр «Иллюзион», расположенный в «высотке» на Котельнической набережной, славился тем, что там показывали хорошие фильмы. Однажды после титров я вышел на прозрачный июньский свет и уселся на скамейку, будто специально предназначавшуюся для послесеансных размышлений. Закурил и стал заново переживать жизнь и смерть главной героини. Тут откуда-то выпорхнули юноша с девушкой. Они держались за руки и были счастливее меня. И, конечно, красивее. По сумасшедшему блеску в глазах я понял, что это была для них первая всамделишняя любовь. Подлетев ко мне, девушка заискивающе спросила: «Может, купите у нас яблоко за шесть копеек, а то нам на билеты в кино не хватает?»
Про мужчин и женщин
Между прочим, по соседству с нашей съемной истринской дачей обитал пропащий мужичок Сашка Фатин. Жил в хибаре, сколоченной из гнилых досок, армированных ржавыми кровельными листами. Многие истринцы трудились на подземном военном заводе и прилично зарабатывали, но Сашку оттуда выгнали — пил отчаянно. Так что он работал грузчиком в мебельном магазине. Безобразная опухлость скрадывала черты лица, лишая его первородной узнаваемости. Синюшная наколка на предплечье — «Не забуду мать родную» — тоже не могла служить дифференцирующим признаком…
Про театр
Между прочим, режиссером в нашем студенческом театре был Саша Литкенс. Он сам еще не успел закончить ГИТИС, но богемная жизнь придавала ему налет человека бывалого. Он обладал веским голосом с прокуренной хрипотцой, водил знакомства со знаменитостями, побыл в браке, жил с актерками, красиво откидывал назад свой чуб, во взгляде его оленьих глаз ощущалась легкая разочарованность несовершенством мира… Саша обладал цепкой актерской памятью, стихи и цитаты щедро сыпались из него. Самое главное, он умел то, чего не умели мы…
Про подарки
Между прочим, в семидесятых годах прошлого века занесло меня по переводческим делам в японский город Фукуоку. Он расположен на острове Кюсю. Возвращаюсь вечером в гостиницу, прохожу через примыкающую к ней автомобильную стоянку. Кто-то по-японски сзади окликает меня: «Эй, а ты случайно не русский?» Оборачиваюсь и вижу мужчину предпенсионного возраста в спецовке. Похоже, что он за этой стоянкой присматривает. Отвечаю: «Да, русский». А мужчина торжественно объявляет: …
Про дороги
Между прочим, в начале XX века улицы российских городов были мощены булыжником. В связи с этим повздорившие горожане немедленно выворачивали камни из мостовой и швырялись друг в друга. То же самое проделывали и революционные массы, недовольные проклятым царизмом. Эти массы символически изобразил Иван Дмитриевич Шадр в своей когда-то знаменитой скульптуре «Булыжник — орудие пролетариата». Она была помещена на обложке моего школьного учебника по истории. Некоторые особенно возбудившиеся искусствоведы ставили эту скульптуру вровень с «Дискоболом» Фидия…
Про болельщиков
Между прочим, в дотелевизионную эпоху футбольные репортажи передавали по радио часто. Добрый владелец черной радиотарелки распахивал, бывало, окно и выставлял тарелку на широкий подоконник, и тогда улица или двор оглашались голосами комментаторов, склонявших имена Льва Яшина, Славы Метревели, Виктора Понедельника… В любившей изъясняться эвфемизмами советской прессе их было принято называть «мастерами кожаного мяча». Я назубок знал имена футболистов, но никого (слава богу?) не знал в лицо…
Про терпение
Между прочим, мои современники сделались нетерпеливы. Исследователи их картины мира свидетельствуют: если сайт не открывается в течение пяти секунд, пользователь переходит на другой. Главное для него — быть на сайте, не так важно, на каком. Один мой знакомец впервые посетил ипподром и остался недоволен. «Ерунда какая-то! Лошади бегут так медленно, что засыпаешь. Кому это нужно? Я на хорошем месте сидел, но видно всё равно плохо. А на той стороне круга вообще ничего не разглядеть. И повторов не показывают…»
Про бассейны и бани
Между прочим, самым старшим из моих дядьев был дядя Женя. Учитывая время его рождения — 1913 год, — ему и досталось по полной программе. Высшего образования дядя Женя не получил, но отличался сметливостью и работал инженером на авиационном заводе в Ступино. Он частенько ездил в командировки в Запорожье, по дороге обратно останавливался у нас на Сивцевом Вражке, и тогда комната наполнялась ароматом домашнего подсолнечного масла, которое дядя Женя покупал на запорожском рынке и привозил в подарок…
Про коров
Между прочим, нынешние дети полагают, что молоко и мясо берутся из магазина. Четырехлетний сын моей подруги увидел из окна электрички одиноко стоящую корову и закричал от ужаса: «Мама, смотри: волк!» Не так было в моем детстве: жвачные стада методично выщипывали окрестности столицы, придавая им пасторальный вид. Рядом с нашим съемным домиком в Истре разлегся кочковатый луг, через который пастух гонял стадо пестрых покорных буренок. Отрываясь от травы, они обводили мир мудрым пустопорожним взглядом…
Про интеллект с маленькой буквы
Между прочим, дело было в Токио в конце ноября 2024 года — самое время для огненных кленов. Вместе с друзьями мы гуляли по красивейшему парку Рикугиэн, созданному в начале XVIII века. Народу в парке полно, фотографируют и фотографируются. Повсюду висят таблички, цитирующие классические стихи. Мои друзья японского языка не знают, приходится пояснять. Сходу перевожу: «В бухте Ваканоура / Тысячи драгоценных водорослей / Будем срезать и срезать, / Чтобы и будущие государи / Могли полюбоваться на них». Недовольный мной, Сергей фотографирует табличку со стихотворением и велит своему навороченному смартфону перевести надпись как следует…
Про актеров
Между прочим, много десятилетий назад в нашу молодежную компанию затесался Алик. Он учился на актера. Когда мы гурьбой выкатывались с очередного квартирника, он так ловко прикидывался скорченным и трясущимся уродцем, что обалдевшая служительница метро пропускала его бесплатно. Но вот студенческая вольница закончилась, компания рассыпалась. Временами я видел Алика во второсортных фильмах и жалел его. Почему-то ему поручали играть положительных героев, а не веселых прохиндеев…
Про общепит
Между прочим, в начале девяностых годов прошлого века мне довелось доставить в Японию пару московских врачей. Российское население в то время обеднело, денег на лекарства не стало, надежды возлагались на уринотерапию и экстрасенсов. Вот московские врачи и отправились к одному знаменитому японскому экстрасенсу, чтобы перенять его опыт. Его называли экстрасенсом, но на самом деле его методика была основана на вековых достижениях китайской акупунктуры. Опыт перенимали в доме отдыха, расположенном в глухой горной местности возле древнего буддийского храма…
Про поздравления и праздники
Между прочим, в детстве я жил в шумной и многонаселенной коммунальной квартире и временами мечтал об одиночестве. Словно чувствуя неутоленную тягу к обособленности, на Новый год мама подарила мне чудесный деревянный домик. Он был отдельным от общей коммунальной жизни. Стенки домика имели пазы, плотно вставлялись друг в друга, накрывались зеленой двускатной крышей. Лизнув контакты плоской батарейки и получив в ответ кислое пощипывание в языке, я прятал батарейку за домом, прилаживал к ней проводок с вывинченной из карманного фонаря лампочкой и просовывал ее под крышу, куда стекалось скудное электричество…
Про прогресс
Между прочим, в детстве я чистил зубы скрипучим зубным порошком «Мятный». Его продавали в круглых картонных коробочках. Бывало, что и в квадратных жестяных банках, но это не меняет сути дела: по своему отвратительному вкусу этот сыпучий продукт напоминал школьный мел для писания на доске. Приходилось отплевываться. Второгодник Жорка как-то мужественно сжевал на перемене такой кусок мела без остатка…
Про адаптивность
Между прочим, турецкий городок Каш на берегу Средиземного моря полон очарования. Дорога туда отбита у гор, вьется и не кончается. Внизу — то бездонная пропасть, от которой кру́гом идет равнинная голова, то бескрайнее синее море с воображаемыми парусами. Счастье! Ехали автобусом от Антальи, остановились перекусить. Глухо замотанные в платки турчанки подкладывали под огромный чан дрова, мешали шестами огнедышащее варево, пот стекал по круглым щекам. Всего двадцать лет назад они бегали на дискотеку и строили парням черные глазки, а теперь центр тяжести у них ухнул вниз, такую бабу не сдвинешь с места. А варево у них получалось отменное…
Про поэзию
Между прочим, в последних классах школы я пописывал ужасные упаднические вирши, зачитывался Блоком. «Уж не мечтать о нежности, о славе, / Всё миновалось, молодость прошла! / Твое лицо в его простой оправе / Своей рукой убрал я со стола». Когда я томно читал такие стихи на вечерах самодеятельности, девочки рдели и млели, но одноклассники дружно ржали. От окончательного мужского презрения меня спасало только то, что я был капитаном сборной школы по гандболу и бегал быстрее всех. В общем, чувства мои склонялись к чему-то воздушно-литературному. У меня была фантазия, что я обладаю литературным даром. Пара тогдашних сочинений сохранилась…
Про соседей
Между прочим, в моей детской квартире на Сивцевом Вражке обитали самые разные люди. Их объединяло то, что я смотрел на них снизу вверх — словно на самоходные статуи. Пьяный дядя Стёпа в линялой голубой майке носился с топором по коридору, желая наказать за мнимую измену свою татарскую супружницу тетю Тоню. Она, задыхаясь, забегала к нам, мы запирались на крючок, я дрожал. Тетя Настя шлепала по коридору подвернутыми внутрь ступнями в войлочных тапочках, а ее взрослая, крепко сбитая дочь Нинка, которая росла без отца, в новогоднюю ночь изображала мне, который тоже рос без отца, Деда Мороза: таинственно стучала в узорчатое от мороза окно, а я мчался к входной двери на кухню…
Про помойки и мусор
Между прочим, в мою школьную пору ученикам полагалось заниматься чем-нибудь внеклассным и полезным. Например, собирать макулатуру. Звонишь в чужую коммунальную дверь: «Извините, пожалуйста, за беспокойство, нет ли у вас в наличии ненужной бумаги?» У многих она действительно имелась: газеты-журналы выписывали все, на входных дверях был прибит фанерный почтовый ящик, на котором для удобства почтальона клеились логотипы бесконечных изданий…
Про людей с нестандартным мышлением
Между прочим, как-то раз я сочинил научную статью про средневековые японские сады. Они знамениты на весь мир за свою «красоту» и необычность. Попавший в Киото турист непременно посетит «сад камней» или «сад мхов». Я же в своей статье обосновывал, что когда создавались японские сады, они не имели никакого отношения к эстетике… Послал статью в научный журнал. Там, как и положено, ее отдали на слепую рецензию. Рецензент оказался настоящим эрудитом. Написал: статья никуда не годится, советую автору почитать труды А. Н. Мещерякова и поучиться у него. Тогда, глядишь, этот писака сочинит что-нибудь более приемлемое…
Про экскурсоводов и туристов
Между прочим, когда я учился в десятом классе, мы с моим незабвенным другом Гашишом имели обыкновение попетлять по арбатским переулкам и плели замысловатые разговоры, содержание которых мне трудно передать — головы были забиты мистической мутью, составными частями которой были Заратустра, левитация, метепсихоз, карма, телекинез и телепортация. Но мы с Гашишом оставались довольны друг другом, знание диковинных словечек давало нам основание считать себя людьми необыкновенными, а это ощущение бывает полезно молодому человеку. Важно, чтобы потом ощущение не перетекло в хронику…
Про воровство
Между прочим, конфигурация квартиры, где жил мой школьный друг Вовка, отличалась затейливостью и напоминала лабиринт. Люди там водились разные. Вовкин дед Серафим Алексеевич был орнитологом в академическом институте. Его отец, Вовкин прадед, происходил из рода мелкопоместных дворян, служил железнодорожным инженером еще при царе, и за «вредительство на социалистическом транспорте» его расстреляли в 1937 году. Сам Серафим Алексеевич был сухопар и обладал легким летящим шагом. Казалось, что его скелет состоит из полых птичьих костей — вот-вот взлетит…
Про учителей
Между прочим, ботанике в школе учила меня Фаина Львовна Герман. Седая, с провисшими, словно усталые бельевые веревки, морщинами, в больших круглых очках, которые делали ее глаза меньше природного размера, она смахивала на пожилую сову, залетевшую не по адресу. Чуть ли не на самом первом уроке Фаина Львовна решила продемонстрировать пятиклассникам вред курения. «Хоть это нехорошо, попросите знакомого мужчину засунуть ватку в мундштук папиросы и выкурить ее. А ватку принесите в класс…»
Про поля и огороды
Между прочим, когда в Европе внедряли картошку, находили, что она хороша не только питательностью, чем она была любезна самим индейцам. Европейцы быстро сообразили, что во время ожесточенных битв конные воины не могут — хоть ты тресни! — вытоптать картофельное поле без остатка. Не то что овес или пшеницу. Словом, картошка не поддается потраве и спасает от военного голода. Изумительно! Не сомневаюсь, что и в России картофельный аргумент тоже пришелся ко двору…
Про погоду и климат
Между прочим, как-то раз в стоячей пивной я оказался рядом с представительным мужчиной. Он был в костюме и галстуке, чем сильно выделялся на фоне местной шпаны. Под ногами у него развалился объемистый рюкзак, из его горловины торчал зонт. Да не складной, а настоящий. Погоды стояли чудесные, и ради разговора я поинтересовался у представительного мужчины, зачем ему зонт в такой солнечный день…
Про художников
Между прочим, дзэнский монах Хакуин прожил основную часть своей земной жизни в XVIII веке. Он любил потолковать о «внутреннем взгляде»: мол, рассматривать себя изнутри гораздо важнее, чем пялиться в зеркало и глазеть на окрестности. А еще он рисовал тушью окружности — как символы бесконечности. Хакуин циркулем брезговал, рисовал круги одним небрежным махом кисти — в них есть какая-то ненатужная детскость, кривобокость и обольстительная незавершенность. Эти окружности стали теперь очень знамениты, хотя Хакуин к этому вовсе не стремился…
Про музеи
Между прочим, когда настала перестройка, страна стала производить всё больше слов и всё меньше продуктов. Будучи поэтом, я хотел верить в перемены. Душа если и не пела, то изготавливалась к пенью. Но, будучи историком, я испытывал парализующий скепсис и вспоминал чудесный лубок, на котором худенькие мышки хоронят жирнющего кота. Утопия. Мели, Емеля, твоя неделя… Между тем пошли в ход отвратительные блёклые «талоны» — карточки на вино и табак. Чтобы не гнали самогон — заодно и на сахар. Так что выпивать я стал меньше, а вот курить — так нет. Табаком я разжился в Чистополе, где мой приятель оформлял музей Пастернака…
Про ностальгию
Между прочим, как-то раз я попал на выставку фотографа Леонида Николаевича Лазарева: черно-белые фотографии Москвы 1950-х — 1960-х годов. Дома и улицы, которых больше нет. Люди, одетые бедно — ностальгически и по-советски. Перед моим нынешним незатуманенным взором красуется другая Москва — она наряднее, потому что я вижу ее в цвете. Но от этого Москва Лазарева не становится менее родной… В Москве не случалось землетрясений, Москву не разбомбили немцы, мы сами своими руками разрушили город из уютного дерева и скрепленного яичным желтком кирпича. Зачем всё это прошло?
Про счастье
Между прочим, многие люди не понимают своего счастья. А вот многие итальянцы понимают: живут и тем счастливы. Тутто бене? — Тутто бене! Тонино Гуэрра сделал правильный выбор, когда решил родиться в Италии. Да не просто в Италии, а в Сантарканджело-ди-Романья. Эта чарующая фонетика ко многому обязывает. Тонино и вправду вырос блистательным сценаристом, поэтом, художником. А еще он был непревзойденным артистом, который всю жизнь играл только самого себя…
Про последовательность и верность
Между прочим, жить в Японии XVI века я бы не посоветовал: все воевали против всех, и жизнь была дешевле зубочистки. Чуть что — дом сожгут, самого зарежут, семью не пощадят… И вот однажды в самый разгар кровопролитных сражений три великих воина отложили мечи в сторону и принялись обсуждать стратегическую проблему: что следует сделать с птичкой в клетке, которая не желает петь.
Про весну
Между прочим, в землях поюжнее весна — время сумбурного цветения и перелива красок. В наших черно-белых широтах о ее наступлении поют ручьи. Главный ручей моей жизни сбегал от памятника Гоголю к тому месту, где от бульвара отрастал Сивцев Вражек. Вода скучает по водоплавателям. В моем случае кораблем служила щепка поострее и посноровистее. Мы устраивали соревнования по прохождению на скорость порожистого маршрута. Вода точила слежавшийся снег, прихватывала комочки грязи, обгоревшие спички, окурки, которые лепились в сорные плотинки. Щепка утыкалась в них, и тогда разрешалось легонько подтолкнуть ее…