Рене Жирар: философия откровенности

Александр Марков
Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа / Пер. с фр. Алексея Зыгмонта, предисл. Сергея Зенкина. М.: Новое литературное обозрение, 2019. (Серия «Studia religiosa»)
Жирар Р. Ложь а и правда романа / Пер. с фр. Алексея Зыгмонта, предисл. Сергея Зенкина. М.: Новое литературное обозрение, 2019. (Серия «Studia religiosa»)
Подражать и понимать

Когда мы читаем хороший детектив, мы внимательно наблюдаем, как следователь подражает преступнику, воспроизводит ход его мысли, но при этом даже в мысли не допустит никакой подлости. Когда мы читаем хорошую фантастику, мы радуемся тому, что вымышленные миры похожи друг на друга лучшими, а не худшими сторонами своей жизни, и даже если в ней происходят самые страшные события, это не безвыходный тупик. Мы всякий раз пойманы в ловушку сюжета, но что нас заставляет вновь браться за знакомую книгу?

Отчасти ответить на этот вопрос помогает одна из ключевых монографий а (Mensonge romantique et vérité romanesque, 1961), вышедшая сейчас на русском языке. Необходимо отметить, что перевод Алексея Зыгмонта, неравнодушного и единственного в своем роде специалиста по философии Жирара в нашей стране, не просто ровный, но вдумчивый и прочувствованный.

Жирар рассуждает о Сервантесе, Флобере, Достоевском и Прусте, показывая, что привычные литературоведческие понятия «характер», «карикатура» или «пародия» не объясняют значения этих произведений для мировой культуры. Нельзя думать, что Санчо Панса — жалкий последователь а (как сказал бы романтик) или, наоборот, здравомыслящий крестьянин, на фоне которого видно, сколь нелеп Дон Кихот (как сказал бы реалист). И даже если герои Достоевского ругаются, если и Ставрогин, и Кириллов равно называют Верховенского своей «обезьяной», это не значит, что Верховенский карикатурен, а Ставрогин мучительно серьезен, как утверждают все идеологические интерпретаторы «Бесов». О карикатурном гротеске мы можем говорить там, где характеры устойчивы, но в романах Флобера или Пруста характеры возникают внутри ситуации, и важно не столько кто чему научился от другого, сколько — кто кем вдруг неожиданно стал. Почему вдруг Санчо хочет и может стать губернатором, а Ставрогин хочет и может стать Антихристом, действующим во зло всем? Почему, хотя мы как будто знаем всё о Жюльене Сореле, Эмме Бовари, Анне Карениной или Шарле Сване, мы всё равно перечитываем романы и смотрим на героев по-новому?

Рене Ноэль Теофиль Жирар. americamagazine.org
americamagazine.org

Рене Ноэль Теофиль Жирар (René Noël Théophile Girard, 1923–2015) — французский антрополог, религиовед и философ. В 1947 году защитил в Национальной школе хартий диссертацию «Повседневная жизнь в Авиньоне XV века», в 1950 году в Университете Индианы — «Американское общественное мнение о Франции в годы Второй мировой войны». После PhD остался в США. Преподавал в университетах Европы и США (с 1981 года в Стэнфорде). Академик Французской академии (с 2005 года).

Основные труды:

  • Насилие и священное
    (La Violence et le sacré), 1972 (перевод Григория Дашевского: 2000);
  • Вещи, сокрытые от создания мира
    (Des choses cachées depuis la fondation du monde), 1978
    (перевод А. Лукьянова, О. Хмелевской: 2016);
  • Козел отпущения (Le Bouc émissaire), 1986
    (перевод Григория Дашевского: 2010);
  • Театр зависти: Уильям Шекспир
    (A Theatre of Envy: William Shakespeare), 1991
    (русский перевод готовится к ­изданию);
  • Я вижу Сатану, падающего как молния
    (Je vois Satan tomber comme l’éclair), 1999
    (перевод А. Лукьянова, О. Хмелевской: 2016)
  • Завершить Клаузевица (Achever Clausewitz), 2007
    (перевод Алексея Зыгмонта: 2019).

Основные идеи:

Миметическое желание — подражая другому у, ­равняясь на другого, мы подражаем не столько его ­характеру, ­сколько его желанию, пытаясь присвоить его ­успешные желания.

Миметическое насилие — невозможность разделить ­чужое желание приводит к коллективной агрессии против ­индивида, люди заражаются агрессией друг от друга и приносят кого-то в жертву.

Христианское желание — христианская идея ­богочеловечества позволяет желать невозможного, разрывая круг ­миметического насилия и заменяя жертву памятью о жертве.

В этой книге Жирар ввел свое главное понятие «миметическое желание» (др.-греч. μίμησις — подобие, воспроизведение, подражание). Помимо любовных треугольников, оставшихся достоянием бульварной литературы, есть и миметические треугольники. Дон Кихот и Санчо не только единомышленники, но и друзья-соперники, и их соперничество заново создает реальность: Дон Кихот влюблен в Дульсинею, на самом деле крестьянку, но тут же рядом с ним — крестьянин Санчо, который, наоборот, поддерживает в нем высокий рыцарский идеал. Соперники всегда подражают друг другу, обгоняют друг друга, ссорятся, но при этом только в таком соперничестве стремление к идеалу приобретает больший смысл, чем простой каприз.

От Гегеля к Прусту и обратно

Можно назвать по крайней мере два источника мысли Жирара. Во-первых, это французская поэтическая эссеистика, образцом которой стали сочинения Марселя Пруста и Поля Валери, — тонкое исследование особенностей психики, не имеющих отношения к реалистическим или басенным характерам. Так и Жирар на десятках страниц исследует, что такое «снобизм» или «садизм»: по его мнению, это не просто высокомерие или безжалостность — это неумение правильно обойтись со своим желанием, комплекс, живущий по своим законам. Дотошный анализ Жирара больше всего напоминает Фрейда, только если Фрейд разбирает индивидуальные неврозы, то Жирар — социальные явления. Кроме того, понимание «желания» как стремления к беспредельному сближает Жирара с Лаканом, теоретиком психоанализа, но скорее их мысли развивались параллельно.

Другой источник — это переводы Гегеля на французский язык, осуществленные Жаном Ипполитом. Перевод Гегеля для межвоенной Франции был настоящей сенсацией: если французская от Декарта до Бергсона говорила об индивидуальном сознании, в ходе эксперимента открывающего для себя мир, в его пространственной и временной протяженности, то из Гегеля мыслящая Франция узнала, что есть множество разных форм сознания. Диалектика Гегеля, в которой происходит «снятие» (die Aufhebung), более совершенное сознание сменяет менее совершенное, казалась чем-то невероятным, и Жирар принял ее всерьез. По сути, его — серия трактатов о том, как Жюльен Сорель или подпольный человек Достоевского становится не «собой» и не «другим», но частью нашего общего опыта и общего сознания. Иначе говоря, как литература позволяет нам мыслить не просто наблюдаемые процессы, а множество точек наблюдения. Какие бы уроки мы ни извлекли из книги Жирара, нам становится понятнее, почему Достоевский так вдохновлял Эйнштейна.

«Как странно: быть, не быть, потом начать немного быть»

Итак, ложь романтизма для Жирара — в принятии слов и поступков героя за руководство к действию, отсутствие настоящего чувства дистанции. Правда романа — в том, что сам герой не знает до конца, кто он такой, и только соперничества и встречи позволяют ему или ей узнать о себе правду. Чтобы объяснить, как романы стали частью нашей культуры и нашей жизни, Жирар использует антропологический термин «медиация» — опосредование, иначе говоря, попытка преодолеть ревность, зависть или какую-то еще страсть путем фиксации на предмете или ситуации: «меня интересует только это», «меня нужно ассоциировать только с этим». Медиация может обернуться для одних героев выходом из игры, для других — безудержной страстью к самоутверждению, для третьих — мечтательностью. Медиатор, герой, желающий и умеющий всех мирить, как князь Мышкин, может поэтому приводить действие к новым катастрофам, навлекая на себя ненависть: миметическое соперничество не просто продолжается, но обостряется. Поэтому мы и продолжаем перечитывать романы, потому что знаем, что поведение героев — не первая и не последняя истина о них.

Историческую и психическую эволюцию невозможно обратить вспять (с. 162).

В глубине души мазохиста тошнит от Добра, на которое он якобы обречен. Он восхищается Злом, ибо Зло и есть медиатор (с. 221).

Какое бы место ни занимал в произведении экзистенциальный момент, самобытное романическое откровение, повторимся, никогда в нем не выражается. Романист отнюдь не абсолютизирует его, а напротив — усматривает в нем новую и весьма пагубную иллюзию (с. 282).

Конечно, Жирар исследует в этой книге только масштабные романные конфликты. Роман или повесть о детстве, где первые чувства, первая любовь ребенка вдруг пробуждают различные страсти и безрассудные поступки взрослых, остается за пределами рассмотрения. Но книга очень важна в нашу эпоху манипуляций, показывая, какие на самом деле страсти и движения стоят за вроде бы последовательным и логичным поведением манипулятора. В этом смысле она так же не устарела, как труды Фрейда или Фромма, а любителям чтения она даст дополнительное удовольствие различать даль свободного романа. 

Александр Марков,
докт. филол. наук

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

См. также:

Подписаться
Уведомление о
guest
1 Комментарий
Встроенные отзывы
Посмотреть все комментарии
Lexa
1 год назад
Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (2 оценок, среднее: 2,50 из 5)
Загрузка...

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: