Людмила Улицкая: «Моя фронда мне ничего не стоила»

Ольга Орлова

 занималась наукой совсем недолго, поскольку уже через два года после начала ее работы в Институте общей генетики лабораторию, где трудилась молодой стажер Улицкая, разогнали за распространение самиздата. Однако сильнейшие впечатления о звездах советской генетики, которых ей довелось встретить в короткий «биологический» период своей жизни, навсегда остались не только в памяти писателя, но и в ее книгах.

О Владимире Эфроимсоне и других советских биологах, об их воплощении в литературе Людмила Улицкая рассказала Ольге Орловой в программе .

Людмила Евгеньевна, когда вы учились на биологическом факультете, вы наследие Трофима Лысенко застали?

— Я поступила в университет в 1962 году, а в 1964-м, если не ошибаюсь, заработала новая кафедра генетики. То есть это был момент, когда лысенковские люди ушли и появились первые настоящие генетики, которых выпускали после 1940-х годов, то есть после того, как она попала в руки лысенковцев. Но всё равно некоторые старички еще оставались. Например, один из преподавателей нам заявлял: «Я не дарвинист. Я ламаркист».

Людмила Улицкая. Кадр ОТР
Людмила Улицкая. Кадр ОТР

А почему вы пошли на кафедру генетики?

— Перед поступлением в университет я два года отработала в лаборатории. То есть в университете я довольно точно знала, чего я хочу. И когда оказалось, что открывается новая кафедра генетики — то есть она была старая, но там пришли новые люди, — то, конечно, я туда ринулась. И благодаря тому, что это был первый набор новых генетиков, нас учили совершенно потрясающие педагоги, в основном старые люди, которые претерпели много неприятностей — некоторые отсидели в лагерях, некоторые дрейфовали в другие области биологии. Думаю, что в мире нигде не было тогда кафедры, на которой бы столько выдающихся ученых преподавали начинающим студентам. Генетику человека у нас читал Владимир Павлович Эфроимсон, химическую генетику читал . То есть это всё были люди мирового имени. Причем Рапопорт прошел войну, это был несгибаемый . Микробную генетику читал директор института . Для меня годы учебы на биофаке — это любимые , потому что было безумно интересно. Зоологию беспозвоночных читал Лев Зенкевич, старый академик, который совершил несколько кругосветных путешествий, и карьера его началась задолго до революции. Он был глухой старик уже к этому времени, но лекции его были восхитительны. Яков Рогинский читал антропологию. Яков Бирштейн — зоологию.

А каким вам запомнился Владимир Павлович Эфроимсон? Его ведь арестовывали дважды, в 1930-е и потом после войны.

— Да, в 1945 году его арестовали и посадили, но совсем не за его научные воззрения. Он воевал, прошел фронт. И когда советские войска вошли в Германию, то он был потрясен и возмущен тем, как они себя там вели. И он написал письмо на имя главнокомандующего о том, что Советская армия ведет себя на оккупированных территориях ужасно: грабежи, насилие над женщинами и прочие безобразия. И по этому письму его немедленно арестовали. То есть он попал в какую-то такую болевую точку.

Потому что он рассказывал о том, о чем до сих пор не принято говорить?

— Конечно. Его биографию я уже детально исследовала, когда писала свой роман «Казус Кукоцкого». Потому что там есть два героя, врач Кукоцкий и его друг Гольдберг — с биографией Эфроимсона. Его судьба, его несгибаемость и его бесконечная, высочайшая человеческая нравственность в таком сочетании большая редкость. Можно быть прекрасным ученым, иметь замечательную голову и быть так себе человеком. Вот Владимир Павлович обладал одновременно высокой нравственностью и огромным дарованием. И он был абсолютно бесстрашный. При том что исключительно интеллигентный, я бы даже сказала застенчивый. А на студентов он впечатление производил огромное. Лекции его были потрясающе интересными. А в ненаучной среде он прославился, когда «Новый мир» опубликовал его статью о гене альтруизма. Надо сказать, что научный мир с большим раздражением принял эту статью, потому что она казалась им недостаточно обоснованной. И только гораздо позже его идеи подтвердились лабораторным образом. И даже стали модными.

А лекции Тимофеева-Ресовского вы слушали?

— Да, он приезжал в университет, его выступления все фиксировались, мы все знали, где, что и когда. Отдельные лекции я слушала, но курса он нам не читал. Он был специалист по химическому мутагенезу, который в то время был очень многообещающей темой. Сегодня, как это в науке иногда бывает, он перестал быть столь интересен, потому что сегодня генетику гораздо больше интересуют другие вещи: не как побольше организовать мутаций с помощью химических или радиационных воздействий, а как с этим бороться. Потому что за это время наука неописуемо рванула, и поэтому сегодня немножко другие задачи стоят. Но он отработал прекрасно свою тему, в каком-то смысле он был основатель этого направления, развивал его и очень много сделал по этому поводу. Лектор он был роскошный. В общем, он был человеком довольно кокетливым.

Манерным?

— Ну да. Поставленный голос, актерские интонации. Владимир Павлович Эфроимсон мне был милее по типу общения. А вообще, конечно, блестящий человек, чего там говорить.

А его образ в «Зубре» Даниила Гранина и в жизни — насколько это совпадало?

— Думаю, что довольно близко. Я не очень люблю эту книжку Гранина, тем не менее, конечно, нельзя было не написать. У него же биография фантастическая. Он ведь уехал из России в 1925 году, и до 1945 года, до конца войны, он жил в Германии, работал в своей лаборатории под Берлином. И сын его погиб в гестапо, его расстреляли. То есть он был антифашист. И его никак нельзя рассматривать как перебежчика, предателя…

В чем его и обвинили в . Хотя у него была возможность остаться на территории союзников. А он предпочел сохранить всю лабораторию до прихода советских войск, думал, что будет нужен советской власти.

— В сущности, он и пригодился. Потому что в конце концов они его посадили в тюрьму, потом отправили в шарашку, где он уже оказался в ситуации, описанной Солженицыным во «В круге первом». Дальнейшая судьба Тимофеева-Ресовского сложилась, в общем, удачно. Он выжил и потом был окружен людьми, которые его необычайно уважали, почитали и превозносили.

А был еще и другой человек, который Ресовскому близок типологически, хотя они во многих вопросах расходились, — Александр Александрович Любищев. Он жил в Ульяновске. Философ, биолог, математик с колоссальной головой — у него был, конечно, огромный кругозор. К нему ездили на поклон, к нему ездили на консультации, с ним советовались. И это всё поколение великих, очень крупных ученых, которым довольно тяжело пришлось в советские годы по разным причинам.

А как вы ушли из института?

— Я никуда не уходила. Меня выгнали. У нас была молодая лаборатория, был замечательный заведующий. Я была стажером-исследователем — гениальное распределение после университета. Ни о чем лучшем мечтать было нельзя, потому что это был Институт общей генетики. Но читали мы не только научную литературу, но и всякий самиздат. И собственно, на этом нас и словили. Нас выследили. Был какой-то донос. В общем, сейчас детали уже не важны. Но лабораторию закрыли. И надо сказать, что судьба всех людей, которые тогда работали в этой лаборатории, с того момента переломилась потрясающим образом. Скажем, мой друг, с которым мы вместе тогда работали, отец Александр Борисов, сейчас настоятель храма Космы и Дамиана, с тех самых пор мой любимый товарищ. Он ушел сначала в семинарию, потом в академию. Заведующий нашей лаборатории Гроссман эмигрировал и продолжал научные свои изыскания сначала в ­Израиле, потом в Америке. А я… я девять лет не работала, а потом, когда я уже поняла, что пора на работу, то, во-первых, генетика за это время улетела очень далеко от меня и надо было снова учиться. Но тут волею судеб был предложен какой-то новый вариант жизни — это был театр. И я пошла работать в театр. И собственно говоря, с тех пор я с генетикой рассталась полностью, но продолжаю оставаться большим любителем чтения научно-популярных книжек. И до сих пор очень жалею о том, что так моя жизнь меня развернула и пришлось мне заниматься другим делом. Хотя в принципе должна вам сказать, что не таким уж сильно другим. Потому что как в биологии для меня главным объектом был человек, так и в другой специальности тоже всё крутится вокруг человека. Но в литературе другой инструмент исследования.

— По моим наблюдениям, сейчас российских ученых можно разделить на три позиции по отношению к обществу. Есть ученые, которые считают, что наука — это келейное дело и нужно мотыжить свою грядку, потому что наука вообще при всех режимах — это самое важное. Есть люди, которые очень активны внутри научного сообщества, которые любят, хотят, считают нужным влиять на научную политику, но никогда не влезают в остальные вещи. И есть очень небольшой слой, который считает, что наука не может жить вне общества, вне процессов, которые происходят в государстве. Таких людей, естественно, меньшинство. А когда вы были частью научной среды, где происходил этот раздел?

— Трудно сравнивать. Но я расскажу об одном эпизоде, который, может быть, вам прояснит ситуацию. 1968 год. Семеро человек выходят на площадь за вашу и нашу свободу. По всем академическим институтам, и я думаю, что по всем заводам и фабрикам, идут собрания, где надо высказаться и осудить. И в Институте общей генетики тоже. Всех сгоняют, хочется не пойти, но приходится идти. Я захожу в большой зал, в котором две двери — одна около президиума, а другая в хвосте. Вот я сажусь в хвосте около двери с мыслью, что сейчас я уйду к моменту голосования. Надо сказать, что я к этой демонстрации имела особое отношение, потому что моя подруга Наташа Горбаневская была среди этих семерых человек, она вышла на Красную площадь с грудным ребенком. И вот уже дело идет к голосованию. Все проговорили все партийные слова. И я тихонько иду к этой двери, чтобы выйти. А она заперта! И я иду через весь зал — топ-топ-топ, каблуки девушки носили высокие, — иду мимо президиума, готовая к тому, что сейчас меня остановят и спросят: «А куда это вы?» Я ответ приготовила. Но мне вопрос не задали, потому что все замерли, и я просто прошла сквозь весь зал и вышла мокрая как мышь. Вот это был предел моих возможностей. Потом ко мне подходили мои старшие друзья, у которых уже были лаборатории, аспиранты, и говорили: «Мы тебе завидовали». И это была совершенная фронда с моей стороны, но она мне ничего не стоила, ведь у меня не было своей лаборатории, за которую я отвечала.

Правда, меня всё равно выгнали. Но тогда это была граница, которую проводил для себя сам каждый человек. И это граница, с которой мы живем до сегодняшнего дня. Она никуда не ушла. «Что я себе позволяю?», «Где я могу сказать нет, а где я промолчу?», «Где „а у меня театр, а у меня…“?». И это такая же, как с Крымом: « наш или Крым не наш?» Время проходит, а ответ ты даешь лично свой, сам решаешь, где сегодня твоя граница проходит. Я очень далека от того, чтобы осуждать людей, не подписывавших тех писем, которые я могла себе позволить подписывать. Потому что у них театр, потому что у них киностудия, потому что у них коллектив, потому что у них творческая работа. И они высокой ценой платят за это. Академик Сахаров был не последним ученым на нашем небосклоне. И тем не менее в какой-то момент, не в начале своей жизни, а прожив уже довольно большой кусок и будучи уже всемирно известным лицом, он вдруг понял, что границы его проходят таким образом, что больше он не может говорить «да» и дальше он говорит «нет». И это всё чрезвычайно личные вещи. Здесь нет общего ответа, общего решения и общего рецепта.

Людмила Улицкая
Беседовала Ольга Орлова

Видеозапись программы: otr-online.ru/programmy/gamburgskii-schet/lyudmila-ulickaya-kak-v-biologii-tak-i-v-literature-moy-glavnyy-obekt-chelovek-35362.html

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

См. также:

Подписаться
Уведомление о
guest
3 Комментария(-ев)
Встроенные отзывы
Посмотреть все комментарии
Глаголев Сергей Менделевич
Глаголев Сергей Менделевич
2 года (лет) назад

«Генетику человека у нас читал Владимир Павлович Эфроимсон, химическую генетику читал Илья Рапопорт. То есть это всё были люди мирового имени. Причем Рапопорт прошел войну и успел посидеть, это был несгибаемый человек».

Рапопорта звали Иосиф Абрамович. Судя по его общедоступным биографиям, он не сидел в тюрьме (хотя и был, судя по всему, действительно несгибаемым человеком).

Глаголев Сергей Менделевич
Глаголев Сергей Менделевич
2 года (лет) назад

И уж вдогонку — Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский не был специалистом по химическому мутагенезу. Он был специалистом по радиационному мутагенезу, что с очевидностью следует как из его послужного списка,так и из списка публикаций http://wwwinfo.jinr.ru/drrr/Timofeeff/auto/biblio_r.html.

alex.melnikov1963
alex.melnikov1963
2 года (лет) назад

В самом деле: важнейший на сегодня вопрос — «о границах» внутри каждого человека. До которой ты можешь сказать «да», после которой ты обязан говорить «нет». Размытость этих границ, их нарочитая стертость и неразличимости приводит к тому, к чему мы сегодня пришли в России…

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (5 оценок, среднее: 3,40 из 5)
Загрузка...
 
 

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: