Людмила Улицкая: «Моя фронда мне ничего не стоила»

Ольга Орлова
Оль­га Орло­ва

Люд­ми­ла Улиц­кая зани­ма­лась нау­кой совсем недол­го, посколь­ку уже через два года после нача­ла ее рабо­ты в Инсти­ту­те общей гене­ти­ки лабо­ра­то­рию, где тру­ди­лась моло­дой ста­жер Улиц­кая, разо­гна­ли за рас­про­стра­не­ние сам­из­да­та. Одна­ко силь­ней­шие впе­чат­ле­ния о звез­дах совет­ской гене­ти­ки, кото­рых ей дове­лось встре­тить в корот­кий «био­ло­ги­че­ский» пери­од сво­ей жиз­ни, навсе­гда оста­лись не толь­ко в памя­ти писа­те­ля, но и в ее кни­гах.

О Вла­ди­ми­ре Эфро­им­соне и дру­гих совет­ских био­ло­гах, об их вопло­ще­нии в лите­ра­ту­ре Люд­ми­ла Улиц­кая рас­ска­за­ла Оль­ге Орло­вой в про­грам­ме «Гам­бург­ский счет».

Люд­ми­ла Евге­ньев­на, когда вы учи­лись на био­ло­ги­че­ском факуль­те­те, вы насле­дие Тро­фи­ма Лысен­ко заста­ли?

— Я посту­пи­ла в уни­вер­си­тет в 1962 году, а в 1964-м, если не оши­ба­юсь, зара­бо­та­ла новая кафед­ра гене­ти­ки. То есть это был момент, когда лысен­ков­ские люди ушли и появи­лись пер­вые насто­я­щие гене­ти­ки, кото­рых выпус­ка­ли после 1940-х годов, то есть после того, как она попа­ла в руки лысен­ков­цев. Но всё рав­но неко­то­рые ста­рич­ки еще оста­ва­лись. Напри­мер, один из пре­по­да­ва­те­лей нам заяв­лял: «Я не дар­ви­нист. Я ламар­кист».

 

А поче­му вы пошли на кафед­ру гене­ти­ки?

— Перед поступ­ле­ни­ем в уни­вер­си­тет я два года отра­бо­та­ла в лабо­ра­то­рии. То есть в уни­вер­си­те­те я доволь­но точ­но зна­ла, чего я хочу. И когда ока­за­лось, что откры­ва­ет­ся новая кафед­ра гене­ти­ки — то есть она была ста­рая, но там при­шли новые люди, — то, конеч­но, я туда рину­лась. И бла­го­да­ря тому, что это был пер­вый набор новых гене­ти­ков, нас учи­ли совер­шен­но потря­са­ю­щие педа­го­ги, в основ­ном ста­рые люди, кото­рые пре­тер­пе­ли мно­го непри­ят­но­стей — неко­то­рые отси­де­ли в лаге­рях, неко­то­рые дрей­фо­ва­ли в дру­гие обла­сти био­ло­гии. Думаю, что в мире нигде не было тогда кафед­ры, на кото­рой бы столь­ко выда­ю­щих­ся уче­ных пре­по­да­ва­ли начи­на­ю­щим сту­ден­там. Гене­ти­ку чело­ве­ка у нас читал Вла­ди­мир Пав­ло­вич Эфро­им­сон, хими­че­скую гене­ти­ку читал Илья Рапо­порт. То есть это всё были люди миро­во­го име­ни. При­чем Рапо­порт про­шел вой­ну и успел поси­деть, это был несги­ба­е­мый чело­век. Мик­роб­ную гене­ти­ку читал дирек­тор инсти­ту­та Сос Али­ха­нян. Для меня годы уче­бы на био­фа­ке — это люби­мые вос­по­ми­на­ния, пото­му что было безум­но инте­рес­но. Зоо­ло­гию бес­по­зво­ноч­ных читал Лев Зен­ке­вич, ста­рый ака­де­мик, кото­рый совер­шил несколь­ко кру­го­свет­ных путе­ше­ствий, и карье­ра его нача­лась задол­го до рево­лю­ции. Он был глу­хой ста­рик уже к это­му вре­ме­ни, но лек­ции его были вос­хи­ти­тель­ны. Яков Рогин­ский читал антро­по­ло­гию. Яков Бир­штейн — зоо­ло­гию.

А каким вам запом­нил­ся Вла­ди­мир Пав­ло­вич Эфро­им­сон? Его ведь аре­сто­вы­ва­ли два­жды, в 1930-е и потом после вой­ны.

— Да, в 1945 году его аре­сто­ва­ли и поса­ди­ли, но совсем не за его науч­ные воз­зре­ния. Он вое­вал, про­шел фронт. И когда совет­ские вой­ска вошли в Гер­ма­нию, то он был потря­сен и воз­му­щен тем, как они себя там вели. И он напи­сал пись­мо на имя глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го о том, что Совет­ская армия ведет себя на окку­пи­ро­ван­ных тер­ри­то­ри­ях ужас­но: гра­бе­жи, наси­лие над жен­щи­на­ми и про­чие без­об­ра­зия. И по это­му пись­му его немед­лен­но аре­сто­ва­ли. То есть он попал в какую-то такую боле­вую точ­ку.

Пото­му что он рас­ска­зы­вал о том, о чем до сих пор не при­ня­то гово­рить?

— Конеч­но. Его био­гра­фию я уже деталь­но иссле­до­ва­ла, когда писа­ла свой роман «Казус Кукоц­ко­го». Пото­му что там есть два героя, врач Кукоц­кий и его друг Гольд­берг — с био­гра­фи­ей Эфро­им­со­на. Его судь­ба, его несги­ба­е­мость и его бес­ко­неч­ная, высо­чай­шая чело­ве­че­ская нрав­ствен­ность в таком соче­та­нии боль­шая ред­кость. Мож­но быть пре­крас­ным уче­ным, иметь заме­ча­тель­ную голо­ву и быть так себе чело­ве­ком. Вот Вла­ди­мир Пав­ло­вич обла­дал одно­вре­мен­но высо­кой нрав­ствен­но­стью и огром­ным даро­ва­ни­ем. И он был абсо­лют­но бес­страш­ный. При том что исклю­чи­тель­но интел­ли­гент­ный, я бы даже ска­за­ла застен­чи­вый. А на сту­ден­тов он впе­чат­ле­ние про­из­во­дил огром­ное. Лек­ции его были потря­са­ю­ще инте­рес­ны­ми. А в нена­уч­ной сре­де он про­сла­вил­ся, когда «Новый мир» опуб­ли­ко­вал его ста­тью о гене аль­тру­из­ма. Надо ска­зать, что науч­ный мир с боль­шим раз­дра­же­ни­ем при­нял эту ста­тью, пото­му что она каза­лась им недо­ста­точ­но обос­но­ван­ной. И толь­ко гораз­до поз­же его идеи под­твер­ди­лись лабо­ра­тор­ным обра­зом. И даже ста­ли мод­ны­ми.

А лек­ции Тимо­фе­е­ва-Ресов­ско­го вы слу­ша­ли?

— Да, он при­ез­жал в уни­вер­си­тет, его выступ­ле­ния все фик­си­ро­ва­лись, мы все зна­ли, где, что и когда. Отдель­ные лек­ции я слу­ша­ла, но кур­са он нам не читал. Он был спе­ци­а­лист по хими­че­ско­му мута­ге­не­зу, кото­рый в то вре­мя был очень мно­го­обе­ща­ю­щей темой. Сего­дня, как это в нау­ке ино­гда быва­ет, он пере­стал быть столь инте­ре­сен, пото­му что сего­дня гене­ти­ку гораз­до боль­ше инте­ре­су­ют дру­гие вещи: не как поболь­ше орга­ни­зо­вать мута­ций с помо­щью хими­че­ских или ради­а­ци­он­ных воз­дей­ствий, а как с этим бороть­ся. Пото­му что за это вре­мя нау­ка неопи­су­е­мо рва­ну­ла, и поэто­му сего­дня немнож­ко дру­гие зада­чи сто­ят. Но он отра­бо­тал пре­крас­но свою тему, в каком-то смыс­ле он был осно­ва­тель это­го направ­ле­ния, раз­ви­вал его и очень мно­го сде­лал по это­му пово­ду. Лек­тор он был рос­кош­ный. В общем, он был чело­ве­ком доволь­но кокет­ли­вым.

Манер­ным?

— Ну да. Постав­лен­ный голос, актер­ские инто­на­ции. Вла­ди­мир Пав­ло­вич Эфро­им­сон мне был милее по типу обще­ния. А вооб­ще, конеч­но, бле­стя­щий чело­век, чего там гово­рить.

А его образ в «Зуб­ре» Дани­и­ла Гра­ни­на и в жиз­ни — насколь­ко это сов­па­да­ло?

— Думаю, что доволь­но близ­ко. Я не очень люб­лю эту книж­ку Гра­ни­на, тем не менее, конеч­но, нель­зя было не напи­сать. У него же био­гра­фия фан­та­сти­че­ская. Он ведь уехал из Рос­сии в 1925 году, и до 1945 года, до кон­ца вой­ны, он жил в Гер­ма­нии, рабо­тал в сво­ей лабо­ра­то­рии под Бер­ли­ном. И сын его погиб в геста­по, его рас­стре­ля­ли. То есть он был анти­фа­шист. И его никак нель­зя рас­смат­ри­вать как пере­беж­чи­ка, пре­да­те­ля…

В чем его и обви­ни­ли в СССР. Хотя у него была воз­мож­ность остать­ся на тер­ри­то­рии союз­ни­ков. А он пред­по­чел сохра­нить всю лабо­ра­то­рию до при­хо­да совет­ских войск, думал, что будет нужен совет­ской вла­сти.

— В сущ­но­сти, он и при­го­дил­ся. Пото­му что в кон­це кон­цов они его поса­ди­ли в тюрь­му, потом отпра­ви­ли в шараш­ку, где он уже ока­зал­ся в ситу­а­ции, опи­сан­ной Сол­же­ни­цы­ным во «В кру­ге пер­вом». Даль­ней­шая судь­ба Тимо­фе­е­ва-Ресов­ско­го сло­жи­лась, в общем, удач­но. Он выжил и потом был окру­жен людь­ми, кото­рые его необы­чай­но ува­жа­ли, почи­та­ли и пре­воз­но­си­ли.

А был еще и дру­гой чело­век, кото­рый Ресов­ско­му бли­зок типо­ло­ги­че­ски, хотя они во мно­гих вопро­сах рас­хо­ди­лись, — Алек­сандр Алек­сан­дро­вич Люби­щев. Он жил в Улья­нов­ске. Фило­соф, био­лог, мате­ма­тик с колос­саль­ной голо­вой — у него был, конеч­но, огром­ный кру­го­зор. К нему езди­ли на поклон, к нему езди­ли на кон­суль­та­ции, с ним сове­то­ва­лись. И это всё поко­ле­ние вели­ких, очень круп­ных уче­ных, кото­рым доволь­но тяже­ло при­шлось в совет­ские годы по раз­ным при­чи­нам.

А как вы ушли из инсти­ту­та?

— Я нику­да не ухо­ди­ла. Меня выгна­ли. У нас была моло­дая лабо­ра­то­рия, был заме­ча­тель­ный заве­ду­ю­щий. Я была ста­же­ром-иссле­до­ва­те­лем — гени­аль­ное рас­пре­де­ле­ние после уни­вер­си­те­та. Ни о чем луч­шем меч­тать было нель­зя, пото­му что это был Инсти­тут общей гене­ти­ки. Но чита­ли мы не толь­ко науч­ную лите­ра­ту­ру, но и вся­кий сам­из­дат. И соб­ствен­но, на этом нас и сло­ви­ли. Нас высле­ди­ли. Был какой-то донос. В общем, сей­час дета­ли уже не важ­ны. Но лабо­ра­то­рию закры­ли. И надо ска­зать, что судь­ба всех людей, кото­рые тогда рабо­та­ли в этой лабо­ра­то­рии, с того момен­та пере­ло­ми­лась потря­са­ю­щим обра­зом. Ска­жем, мой друг, с кото­рым мы вме­сте тогда рабо­та­ли, отец Алек­сандр Бори­сов, сей­час насто­я­тель хра­ма Кос­мы и Дами­а­на, с тех самых пор мой люби­мый това­рищ. Он ушел сна­ча­ла в семи­на­рию, потом в ака­де­мию. Заве­ду­ю­щий нашей лабо­ра­то­рии Гросс­ман эми­гри­ро­вал и про­дол­жал науч­ные свои изыс­ка­ния сна­ча­ла в ­Изра­и­ле, потом в Аме­ри­ке. А я… я девять лет не рабо­та­ла, а потом, когда я уже поня­ла, что пора на рабо­ту, то, во-пер­вых, гене­ти­ка за это вре­мя уле­те­ла очень дале­ко от меня и надо было сно­ва учить­ся. Но тут волею судеб был пред­ло­жен какой-то новый вари­ант жиз­ни — это был театр. И я пошла рабо­тать в театр. И соб­ствен­но гово­ря, с тех пор я с гене­ти­кой рас­ста­лась пол­но­стью, но про­дол­жаю оста­вать­ся боль­шим люби­те­лем чте­ния науч­но-попу­ляр­ных кни­жек. И до сих пор очень жалею о том, что так моя жизнь меня раз­вер­ну­ла и при­шлось мне зани­мать­ся дру­гим делом. Хотя в прин­ци­пе долж­на вам ска­зать, что не таким уж силь­но дру­гим. Пото­му что как в био­ло­гии для меня глав­ным объ­ек­том был чело­век, так и в дру­гой спе­ци­аль­но­сти тоже всё кру­тит­ся вокруг чело­ве­ка. Но в лите­ра­ту­ре дру­гой инстру­мент иссле­до­ва­ния.

— По моим наблю­де­ни­ям, сей­час рос­сий­ских уче­ных мож­но раз­де­лить на три пози­ции по отно­ше­нию к обще­ству. Есть уче­ные, кото­рые счи­та­ют, что нау­ка — это келей­ное дело и нуж­но моты­жить свою гряд­ку, пото­му что нау­ка вооб­ще при всех режи­мах — это самое важ­ное. Есть люди, кото­рые очень актив­ны внут­ри науч­но­го сооб­ще­ства, кото­рые любят, хотят, счи­та­ют нуж­ным вли­ять на науч­ную поли­ти­ку, но нико­гда не вле­за­ют в осталь­ные вещи. И есть очень неболь­шой слой, кото­рый счи­та­ет, что нау­ка не может жить вне обще­ства, вне про­цес­сов, кото­рые про­ис­хо­дят в госу­дар­стве. Таких людей, есте­ствен­но, мень­шин­ство. А когда вы были частью науч­ной сре­ды, где про­ис­хо­дил этот раз­дел?

— Труд­но срав­ни­вать. Но я рас­ска­жу об одном эпи­зо­де, кото­рый, может быть, вам про­яс­нит ситу­а­цию. 1968 год. Семе­ро чело­век выхо­дят на пло­щадь за вашу и нашу сво­бо­ду. По всем ака­де­ми­че­ским инсти­ту­там, и я думаю, что по всем заво­дам и фаб­ри­кам, идут собра­ния, где надо выска­зать­ся и осу­дить. И в Инсти­ту­те общей гене­ти­ки тоже. Всех сго­ня­ют, хочет­ся не пой­ти, но при­хо­дит­ся идти. Я захо­жу в боль­шой зал, в кото­ром две две­ри — одна око­ло пре­зи­ди­у­ма, а дру­гая в хво­сте. Вот я сажусь в хво­сте око­ло две­ри с мыс­лью, что сей­час я уйду к момен­ту голо­со­ва­ния. Надо ска­зать, что я к этой демон­стра­ции име­ла осо­бое отно­ше­ние, пото­му что моя подру­га Ната­ша Гор­ба­нев­ская была сре­ди этих семе­рых чело­век, она вышла на Крас­ную пло­щадь с груд­ным ребен­ком. И вот уже дело идет к голо­со­ва­нию. Все про­го­во­ри­ли все пар­тий­ные сло­ва. И я тихонь­ко иду к этой две­ри, что­бы вый­ти. А она запер­та! И я иду через весь зал — топ-топ-топ, каб­лу­ки девуш­ки носи­ли высо­кие, — иду мимо пре­зи­ди­у­ма, гото­вая к тому, что сей­час меня оста­но­вят и спро­сят: «А куда это вы?» Я ответ при­го­то­ви­ла. Но мне вопрос не зада­ли, пото­му что все замер­ли, и я про­сто про­шла сквозь весь зал и вышла мок­рая как мышь. Вот это был пре­дел моих воз­мож­но­стей. Потом ко мне под­хо­ди­ли мои стар­шие дру­зья, у кото­рых уже были лабо­ра­то­рии, аспи­ран­ты, и гово­ри­ли: «Мы тебе зави­до­ва­ли». И это была совер­шен­ная фрон­да с моей сто­ро­ны, но она мне ниче­го не сто­и­ла, ведь у меня не было сво­ей лабо­ра­то­рии, за кото­рую я отве­ча­ла.

Прав­да, меня всё рав­но выгна­ли. Но тогда это была гра­ни­ца, кото­рую про­во­дил для себя сам каж­дый чело­век. И это гра­ни­ца, с кото­рой мы живем до сего­дняш­не­го дня. Она нику­да не ушла. «Что я себе поз­во­ляю?», «Где я могу ска­зать нет, а где я про­мол­чу?», «Где „а у меня театр, а у меня…“?». И это исто­рия такая же, как с Кры­мом: «Крым наш или Крым не наш?» Вре­мя про­хо­дит, а ответ ты даешь лич­но свой, сам реша­ешь, где сего­дня твоя гра­ни­ца про­хо­дит. Я очень дале­ка от того, что­бы осуж­дать людей, не под­пи­сы­вав­ших тех писем, кото­рые я мог­ла себе поз­во­лить под­пи­сы­вать. Пото­му что у них театр, пото­му что у них кино­сту­дия, пото­му что у них кол­лек­тив, пото­му что у них твор­че­ская рабо­та. И они высо­кой ценой пла­тят за это. Ака­де­мик Саха­ров был не послед­ним уче­ным на нашем небо­склоне. И тем не менее в какой-то момент, не в нача­ле сво­ей жиз­ни, а про­жив уже доволь­но боль­шой кусок и будучи уже все­мир­но извест­ным лицом, он вдруг понял, что гра­ни­цы его про­хо­дят таким обра­зом, что боль­ше он не может гово­рить «да» и даль­ше он гово­рит «нет». И это всё чрез­вы­чай­но лич­ные вещи. Здесь нет обще­го отве­та, обще­го реше­ния и обще­го рецеп­та.

Люд­ми­ла Улиц­кая
Бесе­до­ва­ла Оль­га Орло­ва

Видео­за­пись про­грам­мы: otr-online.ru/programmy/gamburgskii-schet/lyudmila-ulickaya-kak-v-biologii-tak-i-v-literature-moy-glavnyy-obekt-chelovek-35362.html

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

avatar
1 Цепочка комментария
0 Ответы по цепочке
0 Подписки
 
Популярнейший комментарий
Цепочка актуального комментария
1 Авторы комментариев
Мария Авторы недавних комментариев
  Подписаться  
Уведомление о
Мария
Мария

«Но чита­ли мы не толь­ко науч­ную лите­ра­ту­ру, но и вся­кий сам­из­дат».

А надо было нау­кой зани­мать­ся, а не место зани­мать, созда­вая види­мость «непыль­ной» науч­ной рабо­ты, тогда бы и не выгна­ли. А то одно­го на вра­ча выучи­ли, а он шан­со­ны гор­ла­нит на эст­ра­де, дру­го­го на учё­но­го, а она побре­день­ки пишет… А кто рож­дён кар­тош­ку уби­рать или пля­сать, тот спут­ни­ка­ми зани­мать­ся заду­мал. И они теперь людям на голо­вы пада­ют.
Не садись не в свои сани – муд­рость народ­ная.

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (3 оценок, среднее: 2,33 из 5)
Загрузка...
 
 
 

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: