Наталья Мавлевич: «Нет ничего более захватывающего, чем читать слова»

Наталья Мавлевич

Ната­лья Мавле­вич

Пере­вод­чи­ца фран­цуз­ской лите­ра­ту­ры, бла­го­да­ря кото­рой заго­во­ри­ли по-рус­ски Ромен Гари, Борис Виан, Лотреа­мон, Марк и Бел­ла Шагал, Мар­сель Эме, Эмиль Чоран, Филипп Лаку-Лабарт и мно­гие дру­гие, рас­ска­зы­ва­ет о пути в про­фес­сию, о прин­ци­пах рабо­ты со сло­вом, о люби­мых авто­рах, а так­же делит­ся мне­ни­ем о поли­ти­че­ской ситу­а­ции в Рос­сии (мы дого­во­ри­лись об этом интер­вью на пике­те в под­держ­ку Оле­га Сен­цо­ва у адми­ни­стра­ции пре­зи­ден­та в кон­це сен­тяб­ря).

О линии жизни

— Поче­му вы реши­ли посту­пать на фило­ло­ги­че­ский факуль­тет? Повли­я­ли роди­те­ли?

— Роди­те­ли у меня меди­ки: мама хирург, отец око­ло соро­ка лет зани­мал­ся радио­био­ло­ги­ей. И брат и дочь тоже меди­ки. Я окру­же­на меди­ка­ми со всех сто­рон, но, по прав­де гово­ря, меня эта область нико­гда не при­вле­ка­ла. Я очень рано научи­лась читать и чита­ла в основ­ном сказ­ки. Люби­ла Бажо­ва, «Карлсо­на» пере­чи­ты­ва­ла из кон­ца в конец и, конеч­но, нико­гда не дума­ла, что так близ­ко позна­ком­люсь с Лили­ан­ной Лун­ги­ной. Когда кол­ле­ги гово­рят, что про­чли Тур­ге­не­ва в семь лет, я тихо ежусь. Я все­гда была отлич­ни­цей, но очень буй­ным ребен­ком до пято­го клас­са: дра­лась, раз­би­ва­ла вра­гам носы, лази­ла по забо­рам…

— Юве­наль­ную юсти­цию к вам не при­ме­ня­ли?

— Один раз пыта­лись при­ме­нить, когда мы игра­ли в Напо­лео­на и Куту­зо­ва. Мой про­тив­ник, Напо­ле­он, жил в сосед­нем подъ­ез­де. Я реши­ла напи­сать ему вызов, но сама я еще пло­хо вла­де­ла пером, поэто­му кар­тель, кото­рый начи­нал­ся сло­ва­ми «Напо­ле­он — дурак!», напи­сал мой брат. Я заку­та­лась в оде­я­ло, позво­ни­ла в квар­ти­ру; мне откры­ла бабуш­ка это­го маль­чи­ка, и я суну­ла ей пись­мо. Бой с Напо­лео­ном состо­ял­ся. Дра­ки у нас были до кро­вян­ки…

— На пал­ках?

— Ну что вы! На кула­ках. Мы не изби­ва­ли друг дру­га. Это были рыцар­ские дуэ­ли ско­рее. Кро­вян­ка — это мак­си­мум раз­би­тый нос. На дру­гой день наша учи­тель­ни­ца вызва­ла меня и спро­си­ла: «Кто писал пись­мо? Я же вижу, что почерк не твой». Но я бра­та, конеч­но, не выда­ла. Тогда вызва­ли роди­те­лей. Они были умные люди и сна­ча­ла поин­те­ре­со­ва­лись, при­чи­ни­ла ли я какой-нибудь ущерб. «Нет, это игра, но вы же види­те, что это какая-то непра­виль­ная игра». Роди­те­ли посо­ве­то­ва­ли учи­тель­ни­це получ­ше пони­мать детей. Всё обо­шлось. Это была един­ствен­ная юве­наль­ная юсти­ция в моей жиз­ни.

— Поче­му же вы пере­клю­чи­лись на лите­ра­ту­ру?

— Повли­я­ла болезнь. В пятом клас­се я три меся­ца про­ле­жа­ла в посте­ли. Делать мне было нече­го. Я поте­ря­ла коор­ди­на­цию на какое-то вре­мя. Ни драть­ся, ни лазить по забо­рам, ни даже гулять было невоз­мож­но. Как и в любом интел­ли­гент­ном семей­стве, меня учи­ли музы­ке, но и ника­кой музы­кой я, есте­ствен­но, зани­мать­ся уже не мог­ла. Оста­ва­лось толь­ко читать кни­ги из роди­тель­ской биб­лио­те­ки. Она была боль­шая. Хотя мои роди­те­ли совсем не гума­ни­та­рии, но к кни­гам они отно­си­лись с боль­шим почте­ни­ем. Я нача­ла читать кни­ги не с Сарт­ра, не с Камю, даже не со Стен­да­ля и Мопас­са­на, а, как и поло­же­но, с Дюма-отца, Майн Рида, Жюля Вер­на… Таких книг у нас как раз не было, но они име­лись по сосед­ству, где жил ака­де­мик Глеб Михай­ло­вич Франк (дирек­тор Инсти­ту­та био­фи­зи­ки АН СССР. — А. О.) со сво­ей женой и доче­рью. А потом пошла рус­ская клас­си­ка. Я уви­де­ла, что она совсем не скуч­ная. Насту­пи­ла пол­ная все­яд­ность. Систе­мы осо­бой у меня не было. Прав­да, был такой прин­цип: если в одной книж­ке упо­ми­на­ют­ся дру­гие, я при­ни­ма­лась за них. Напри­мер, читаю повесть «Доро­га ухо­дит в даль», а там упо­ми­на­ет­ся бал­ла­да Шил­ле­ра и «Ромео и Джу­льет­та». В общем, я про­чла столь­ко, сколь­ко в меня поме­сти­лось. Может быть, пере­вод­че­ская язы­ко­вая мат­ри­ца тогда и была зало­же­на.

— Кто вам бли­же все­го из рус­ской клас­си­ки?

— Слож­но выбрать. Когда я начи­на­ла читать, моим люби­мым поэтом и писа­те­лем был Лер­мон­тов. Теперь, пусть это пока­жет­ся баналь­ным, я уве­ре­на, что про­зу луч­ше Пуш­ки­на никто у нас не писал. А пере­чи­ты­ваю чаще все­го «Пове­сти Бел­ки­на», Гого­ля — с любой стра­ни­цы любо­го тома и, пожа­луй, «Вой­ну и мир». Не для того, что­бы вспом­нить, за кого вышла замуж Ната­ша Росто­ва и отче­го умер Андрей Бол­кон­ский, а ради чисто­го удо­воль­ствия.

— А когда вы ста­ли читать кни­ги на язы­ке ори­ги­на­ла?

— После сво­ей боляч­ки я поня­ла, что ниче­го более захва­ты­ва­ю­ще­го, чем читать сло­ва, быть не может. Начи­тав­шись Дюма и «Вой­ны и мира», я реши­ла изу­чать фран­цуз­ский. У моей пре­по­да­ва­тель­ни­цы, очень милой моло­дой девуш­ки, был свой метод: мы едва про­шли пер­вые пра­ви­ла грам­ма­ти­ки — и сра­зу пере­шли к чте­нию ее люби­мых авто­ров. Спо­ты­ка­ясь на каж­дом тре­тьем сло­ве, я цели­ком про­чла «Мило­го дру­га». И даль­ше фран­цуз­ские кни­ги ста­ра­лась по мере сил читать в ори­ги­на­ле. Так я и добре­ла до уни­вер­си­те­та. Даль­ше ника­ких откло­не­ний не было. К пято­му кур­су я твер­до зна­ла, что хочу пере­во­дить. А уж когда после уни­вер­си­те­та попа­ла в семи­нар Лили­ан­ны Зино­вьев­ны Лун­ги­ной, к жела­нию поне­мно­гу ста­ло при­бав­лять­ся уме­ние.

О работе переводчика и о литературе

Книги, переведенные Н. Мавлевич

Кни­ги, пере­ве­ден­ные Н. Мавле­вич

— В интер­вью Елене Калаш­ни­ко­вой вы гово­ри­ли, что дела­е­те чер­но­вик пере­во­да, а потом посте­пен­но нахо­ди­те ключ. Понят­но, что рецеп­та нет, но, может быть, вы при­ве­де­те при­мер…

— Самый яркий при­мер — пере­вод «Голуб­чи­ка» Роме­на Гари. Дело в том, что этот текст напи­сан необык­но­вен­но. Герой выра­ба­ты­ва­ет соб­ствен­ный язык, лома­ет иди­о­мы, уста­нав­ли­ва­ет дико­вин­ные свя­зи меж­ду сло­ва­ми. И чем бли­же к кон­цу, тем боль­ше текст ста­но­вит­ся коди­ро­ван­ным. Сло­во озна­ча­ет уже не то, что ука­за­но в сло­ва­ре, а то, что оно успе­ло нако­пить за вре­мя жиз­ни в кон­тек­сте рома­на. Оно нагру­жа­ет­ся мас­сой смыс­лов, иро­ни­че­ских в том чис­ле. Если про­сто про­чи­тать послед­нюю стра­ни­цу, пока­жет­ся, что это какая-то бес­свя­зи­ца. А на самом деле это логи­че­ское завер­ше­ние мно­го­уров­не­вой сло­вес­ной игры. Полу­ча­ет­ся что-нибудь вро­де «мой пре­дел жела­ний нефран­ко­язы­чен» или «бес­сер­деч­ная недо­ста­точ­ность послед­них пред­ме­тов необ­хо­ди­мо­сти». Когда я дошла до поло­ви­ны, я вдруг поня­ла: с само­го нача­ла нуж­но было делать фра­зы непра­виль­ны­ми, угло­ва­ты­ми. И всё пере­пи­са­ла зано­во. Но это был, конеч­но, уни­каль­ный слу­чай.

Вто­рой яркий при­мер — Валер Нова­ри­на, совре­мен­ный фран­цуз­ский дра­ма­тург, абсур­дист, игра­ю­щий с язы­ком, при­ду­мы­ва­ю­щий мас­су новых слов. У него даже есть своя тео­рия зву­ко­во­го теат­ра. Чита­ешь его пье­сы — и не пони­ма­ешь, поче­му смеш­но. По сча­стью, с ним мож­но было общать­ся во вре­мя пере­во­да. Напри­мер, в одном акте все герои меня­ли име­на на гре­че­ские, но непо­нят­но, како­го они пола. Спра­ши­ваю — автор отве­ча­ет: «Да всё рав­но! Пиши­те, как хоти­те, глав­ное, что­бы рус­ские зри­те­ли сме­я­лись там же, где сме­ют­ся фран­цуз­ские». И весь пере­вод был постро­ен по прин­ци­пу джа­зо­вой импро­ви­за­ции. Я не утвер­ждаю, что нашла един­ствен­но вер­ное реше­ние, его пье­сы пере­во­ди­ли и дру­гие, и меня силь­но руга­ли за отсе­бя­ти­ну.

— Вы пред­ва­ри­тель­но несколь­ко раз пере­чи­ты­ва­е­те ори­ги­нал?

— Конеч­но. Меня все­гда оше­лом­ля­ет вопрос, кото­рый зада­ют и сту­ден­ты, и взрос­лые люди: «А вы как, сра­зу бере­те пере­во­дить или сна­ча­ла чита­е­те»?

— Алек­сандр Бог­да­нов­ский, пере­вод­чик Жозе Сара­ма­го, гово­рил в «Шко­ле зло­сло­вия», что начи­на­ет пере­во­дить кни­гу, не читая, а потом уже пра­вит…

— Может быть… У каж­до­го есть свои при­е­мы «разо­гре­ва», тут не может быть шко­лы. По-мое­му, перед тем, как пере­во­дить, надо мно­го раз послу­шать мело­дию кни­ги, а потом подо­брать ее на рус­ском язы­ке, на дру­гом инстру­мен­те. При этом нель­зя сохра­нить и звук, и мело­дию, и ритм, и стиль, и игру слов, и про­сто сам бук­валь­ный смысл… Чем-то при­хо­дит­ся жерт­во­вать.

Вы меня заста­ли за под­го­тов­кой к семи­на­ру по худо­же­ствен­но­му пере­во­ду. Сей­час мы берем­ся за малень­кий этюд из сбор­ни­ка «Как хоро­шо…» Филип­па Делер­ма. Там все­го 4–5 абза­цев — столь­ко, сколь­ко удаст­ся разо­брать за одно двух­ча­со­вое заня­тие. Мож­но, конеч­но, начать сра­зу: сло­ва-то все понят­ные… Но я думаю, что вна­ча­ле нуж­но раз­гля­деть опор­ные точ­ки тек­ста. Если их не видеть, всё раз­ва­лит­ся. В общем, нуж­но понять, где ружья и ружье­ца раз­ве­ша­ны, а если сплош­ня­ком пере­во­дить, про­бе­жишь мимо и не заме­тишь…

— Най­ти ключ — это оза­ре­ние?

— Мень­ше все­го оза­ре­ний быва­ет в пере­вод­че­ской рабо­те. Всё при­хо­дит посте­пен­но. И нет гаран­тии, что тот ключ, кото­рый нашла я, откры­ва­ет все две­ри. Может, это вооб­ще не ключ, а отмыч­ка. Не при­ду­ма­но еще, сла­ва богу, при­бо­ра, кото­рый бы точ­но изме­нял сте­пень адек­ват­но­сти пере­во­да: вы, гос­по­дин Голы­шев, пере­ве­ли на 85% адек­ват­но, а вы, гос­по­дин Соло­но­вич, на 84%… Мож­но счи­тать, что ключ най­ден, когда почув­ству­ешь, что твой автор пере­стал заи­кать­ся. И не пото­му, что фра­зы ста­ли глад­ки­ми. Ино­гда пере­во­дишь — и как с гор­ки поехал, ух! Обыч­но это вер­ный при­знак, что всё пло­хо и надо начи­нать зано­во. Ты на саноч­ках катишь­ся, а твой автор сза­ди по сугро­бам ковы­ля­ет.

— На пике­те вы пере­ска­зы­ва­ли роман, кото­рый дол­жен вый­ти в кон­це это­го года, — «Некий гос­по­дин Пекель­ный» Фран­с­уа-Анри Дезе­раб­ля. Слож­но было рабо­тать над ним?

Роме́н Гари́. «Википедия»

Роме́н Гари́. «Вики­пе­дия»

— Рабо­тать все­гда нелег­ко. Но это были несколь­ко меся­цев чисто­го сча­стья. Еще по отзы­вам фран­цуз­ских кри­ти­ков я поня­ла, что роман — мой. Это такой дол­гий танец в паре с Роме­ном Гари, а Гари — мой люби­мый автор. И не успе­ла я захо­теть про­чи­тать эту кни­гу, как ока­за­лось, что ее вот толь­ко что при­сла­ли в изда­тель­ство CORPUS сре­ди дру­гих нови­нок. Я чита­ла ее всю ночь, а утром ста­ла назва­ни­вать Ирине Куз­не­цо­вой, редак­то­ру изда­тель­ства CORPUS, и выпра­ши­вать: «Купи, купи книж­ку!» Ну, уго­ва­ри­вать не при­шлось — изда­тель­ские пла­ны сов­па­ли с мои­ми. Я не хочу ска­зать, что это пря­мо-таки вели­кая кни­га, но она инте­рес­ная, тро­га­тель­ная, застав­ля­ет сме­ять­ся и ужа­сать­ся. Там совер­шен­но бли­ста­тель­ная интри­га. Искус­ство интри­ги осо­бое, не все совре­мен­ные писа­те­ли им вла­де­ют. Сло­вомэто вир­ту­оз­ное изде­лие, кото­рое достав­ля­ет огром­ное удо­воль­ствие чита­те­лю.

— О чем эта кни­га? Я уже знаю, но чита­те­ли газе­ты еще нет…

— Там спле­та­ют­ся три линии: био­гра­фия авто­ра, юно­го хок­ке­и­ста, кото­рый посте­пен­но ста­но­вит­ся писа­те­лем, био­гра­фия Роме­на Гари и его пер­со­на­жа из рома­на «Обе­ща­ние на рас­све­те», еврея из Виль­ню­са, малень­ко­го чело­ве­ка-мыши с рыже­ва­той боро­ден­кой. Мама Роме­на Гари, а тогда еще Рома­на Каце­ва, была убеж­де­на, как и все мамы, что ее сын ста­нет вели­ким чело­ве­ком, кава­ле­ром орде­на Почет­но­го леги­о­на. И вот яко­бы гос­по­дин Пекель­ный уго­стил маль­чи­ка рахат-луку­мом и попро­сил, когда он вырас­тет, рас­ска­зать англий­ской коро­ле­ве и фран­цуз­ско­му пре­зи­ден­ту, что в Виль­но, на ули­це Боль­шая Погу­лян­ка, в доме шест­на­дцать, жил такой гос­по­дин Пекель­ный. И Гари выпол­нил это обе­ща­ние…

Судь­ба авто­ра мисти­че­ским обра­зом пере­се­ка­ет­ся с судь­бой Гари. Даже мате­ри их в чем-то похо­жи… Дезе­рабль хотел зани­мать­ся спор­том, но мама наста­и­ва­ла, что­бы он сдал экза­мен по лите­ра­ту­ре. Он про­чи­тал из все­го спис­ка одну книж­ку, «Обе­ща­ние на рас­све­те», и ему повез­ло: попал­ся тот един­ствен­ный билет, кото­рый он знал, Дезе­рабль бле­стя­ще сдал экза­мен, и это было нача­ло его гума­ни­тар­ной карье­ры. Про гос­по­ди­на Пекель­но­го он вспом­нил, когда совер­шен­но слу­чай­но попал в Виль­нюс и ока­зал­ся рядом с домом, где жили и малень­кий Роман с мамой, и этот гос­по­дин. Вспом­нил — и решил най­ти его сле­ды. Рыл­ся в архи­вах, ходил по Виль­ню­су, изу­чал исто­рию виль­нюс­ско­го гет­то, посе­тил Пона­ры, место рас­стре­ла виль­нюс­ских евре­ев, — толь­ко там и мог­ла закон­чить­ся жизнь Пекель­но­го, ни Гари, ни Дезе­рабль в этом не сомне­ва­ют­ся. Вслед за Дезе­раб­лем отпра­ви­лась в Виль­нюс и я, про­шла точ­но по тем же ули­цам вме­сте с той же про­во­жа­той, Дали­ей Эпш­тейн, кото­рая зна­ет всё.

— Полу­ча­ет­ся, это нон-фикшн?

— Нет, вовсе нет, хотя там мно­го исто­рии и исто­ри­че­ских лич­но­стей. Я не могу рас­кры­вать все кар­ты, а то чита­те­лям будет неин­те­рес­но. Кро­ме того, автор, как и Ромен Гари, боль­шой люби­тель и мастер мисти­фи­ка­ций, кото­рые про­сил не обна­жать.

— У вас есть днев­ная нор­ма пере­во­да?

— Нет, пере­вод не нор­ми­ру­ет­ся, и ско­рость быва­ет очень раз­ная. Могу толь­ко верх­ний пре­дел назвать и то весь­ма при­бли­зи­тель­но: боль­ше деся­ти тысяч печат­ных зна­ков в день мне не пере­ве­сти, даже если это будут инструк­ции по при­ме­не­нию сти­раль­но­го порош­ка. Пожа­луй, мед­лен­нее все­го дает­ся поэ­ти­че­ская про­за (я не пере­во­жу сти­хи, но меня, как и вся­ко­го диле­тан­та, тянет в эту сто­ро­ну) или текст, насы­щен­ный исто­ри­че­ски­ми реа­ли­я­ми. Вот и пере­во­дя Дезе­раб­ля, я часто целый день иска­ла име­на, назва­ния, рас­шиф­ро­вы­ва­ла какой-нибудь намек.

— На кого из рус­ских авто­ров вы ори­ен­ти­ру­е­тесь в пере­во­де?

— Было бы смеш­но пере­во­дить раз­ных авто­ров, опи­ра­ясь исклю­чи­тель­но на Тол­сто­го и Пуш­ки­на. Каж­дый раз под­би­ра­ешь камер­тон и так или ина­че нахо­дишь. Ино­гда для настрой­ки нужен Хармс, ино­гда Набо­ков, а ино­гда Соро­кин. А Досто­ев­ский и Гоголь ред­ко когда идут в ход. Очень мало гого­лей попа­да­ет­ся сре­ди фран­цу­зов. Хотя как раз Дезе­рабль бес­ко­неч­но цити­ру­ет Гого­ля. Да и Ромен Гари вышел из гого­лев­ской «Шине­ли».

— Кто-то из авто­ров вызы­ва­ет у вас анти­па­тию?

— У меня мало что вызы­ва­ет оттор­же­ние. Вер­нее, оттор­же­ние вызы­ва­ет не стиль, а фабу­ла. Я, напри­мер, не взя­лась пере­во­дить «Бла­го­во­ли­тель­ниц» Джо­на­та­на Лит­те­ла. Когда пере­во­дишь, пол­но­стью погру­жа­ешь­ся в текст. А в мире это­го рома­на я бы не хоте­ла про­жить пол­то­ра года. Навер­ное, не взя­лась бы пере­во­дить Сели­на, кото­ро­го назы­ва­ют вели­ким сти­ли­стом. Мне он глу­бо­ко непри­я­тен.

— У меня есть ощу­ще­ние, что рубеж рус­ской про­зы про­хо­дит по рома­нам Саши Соко­ло­ва, а потом или повто­ре­ние прой­ден­но­го, или бел­ле­три­сти­ка, или нон-фикшн… Ну, или про­сто гра­фо­ма­ния… Как вы дума­е­те?

— Я не могу ска­зать, что обо­жаю Сашу Соко­ло­ва. А если уж про­во­дить рубеж, то ско­рее по Соро­ки­ну. Но мне не кажет­ся, что лите­ра­ту­ра долж­на обя­за­тель­но прин­ци­пи­аль­но менять язык. Она рас­тет посте­пен­но, как дере­во. Мне мно­гое нра­вит­ся в совре­мен­ной сло­вес­но­сти, но абсо­лют­ный лидер, на мой взгляд, — Люд­ми­ла Сте­фа­нов­на Пет­ру­шев­ская. Ее про­за — достой­ное про­дол­же­ние рус­ской лите­ра­ту­ры, при­чем вид­ны и кор­ни, и абсо­лют­но новые побе­ги. Я не знаю, кого мож­но поста­вить рядом. Из послед­не­го, что меня вос­хи­ти­ло, — «Памя­ти памя­ти» Марии Сте­па­но­вой.

— А во Фран­ции?

— Мне кажет­ся, что там в тече­ние уже доволь­но дол­го­го вре­ме­ни наблю­да­ет­ся воз­врат к более тра­ди­ци­он­ным фор­мам. Фран­цу­зы столь­ко все­го нало­ма­ли в сво­ей лите­ра­ту­ре, что уже непо­нят­но, чего бы еще сло­мать. Может быть, чита­те­ли немно­го уста­ли от экс­пе­ри­мен­таль­ной, услож­нен­ной про­зы, им хочет­ся чего-то более есте­ствен­но­го.

— Кого из авто­ров вы посо­ве­ту­е­те?

— Напри­мер, Пьер Мишон, чрез­вы­чай­но тон­кий, вир­ту­оз­ный про­за­ик, неко­то­рые его кни­ги есть на рус­ском язы­ке, хотя его очень труд­но пере­во­дить. Очень люб­лю Филип­па Жако­те. На мой взгляд, это поэт высо­чай­ше­го уров­ня. Все назы­ва­ют Уэль­бе­ка, но мне этот скан­да­лист не вну­ша­ет сим­па­тии. Фран­цу­зы очень высо­ко ста­вят Пат­ри­ка Моди­а­но. Никто, кро­ме него, не уме­ет так пастель­но раз­мы­вать лица, вре­мя, про­стран­ство. Он узна­ва­ем бук­валь­но с пер­вой строч­ки. Вооб­ще, гром­ких имен мно­го. Оче­вид­но, что ни рус­ская, ни фран­цуз­ская лите­ра­ту­ра не соби­ра­ют­ся хиреть и уми­рать.

О политике

— Мы дого­во­ри­лись об этом интер­вью на пике­те в под­держ­ку Оле­га Сен­цо­ва. Поче­му вы реши­ли прий­ти? У вас нет ощу­ще­ния, что участ­ни­ки про­тестных акций бьют­ся лбом в бетон, как пел Борис Гре­бен­щи­ков?

— Я думаю, худо­же­ствен­ный пере­вод — совсем не баш­ня из сло­но­вой кости. Невоз­мож­но хоро­шо пере­во­дить и рав­но­душ­но отно­сить­ся к тому, что про­ис­хо­дит вокруг. Пере­вод тре­бу­ет, что­бы твой внут­рен­ний инстру­мент, твой слух был в поряд­ке. Когда вокруг так мно­го фаль­ши, невоз­мож­но забить­ся под стол и писать свои кара­ку­ли.

Я не зря вырос­ла в сре­де вра­чей, мне всё вре­мя хочет­ся гово­рить меди­цин­ски­ми тер­ми­на­ми. Наше обще­ство забо­ле­ло не вче­ра и не в сем­на­дца­том году. В соци­аль­ном орга­низ­ме нару­ше­на вза­и­мо­связь жиз­не­обес­пе­чи­ва­ю­щих систем. И огром­ное коли­че­ство людей даже не заду­мы­ва­ет­ся о том, как этот орга­низм функ­ци­о­ни­ру­ет в нор­ме, как про­ис­хо­дит эко­но­ми­че­ское кро­во­об­ра­ще­ние, како­вы пра­ви­ла поли­ти­че­ской гиги­е­ны. А если гиги­е­ной пре­не­бре­гать, болезнь обост­ря­ет­ся. Вот сей­час у нас тяже­лый реци­див. В девя­но­стые годы, кото­рые так мод­но про­кли­нать, скла­ды­ва­лись усло­вия для того, что­бы после неиз­беж­но­го кри­зи­са орга­низм ста­но­вил­ся здо­ро­вым. Граж­дан­ские сво­бо­ды, отме­на волюн­та­рист­ской соци­а­ли­сти­че­ской эко­но­ми­ки — это были пра­виль­ные лекар­ства. Но, увы, анти­био­ти­ки дей­ству­ют толь­ко тогда, когда при­нят пол­ный курс. В нашем слу­чае это­го не про­изо­шло. И все-таки было невоз­мож­но пред­ста­вить, что после все­го про­жи­то­го за пят­на­дцать лет (с 1985 года) в Крем­ле по­явится такая вот фигу­ра и стра­на пока­тит­ся в авто­ри­та­ризм, пре­зи­дент будет пра­вить по дво­ро­вым зако­нам, а зако­ны здра­во­го смыс­ла, эко­но­ми­ки и меди­ци­ны будут попра­ны вме­сте с кон­сти­ту­ци­ей. Я читаю ново­сти — и не пони­маю, кому могут при­не­сти поль­зу, напри­мер, все эти сирий­ские дела. Мы наблю­да­ем зло­ка­че­ствен­ное вос­па­ле­ние наци­о­наль­ной гор­до­сти.

— Вы участ­во­ва­ли в дис­си­дент­ском дви­же­нии?

— Мои роди­те­ли исправ­но слу­ша­ли «Радио Сво­бо­да» и про­чие «голо­са», но появ­ле­ние дома сам­из­да­та и там­издата не силь­но при­вет­ство­ва­ли, боя­лись за меня. Я, конеч­но же, чита­ла Сол­же­ни­цы­на, Саха­ро­ва, эта лите­ра­ту­ра тогда, что назы­ва­ет­ся, ходи­ла по рукам, но не при­над­ле­жа­ла к дис­си­ден­там и зна­ла о них не так мно­го, «Хро­ни­ка теку­щих собы­тий», напри­мер, до меня уже не дохо­ди­ла.

— Вы наде­е­тесь, что поли­ти­че­скую мат­ри­цу мож­но пере­про­грам­ми­ро­вать?

— Разу­ме­ет­ся, хочет­ся, что­бы люди немед­лен­но про­ник­лись чув­ством соб­ствен­но­го граж­дан­ско­го досто­ин­ства, вос­пы­ла­ли любо­вью к сво­бо­де и вышли на ули­цы в мас­со­вом мир­ном про­те­сте. Что­бы не десят­ки сво­бод­но дыша­щих сме­ня­лись в пике­те у адми­ни­стра­ции пре­зи­ден­та, а вся пло­щадь была ими запру­же­на. Но чудес не быва­ет. Обще­ствен­ное дви­же­ние начи­на­ет­ся с сове­та дома, жите­лям кото­ро­го не всё рав­но, что тво­рит­ся во дво­ре, где их детиш­ки бега­ют. Демо­кра­тия опи­ра­ет­ся имен­но на эти вещи. Любой фран­цуз, немец, чех — да кто угод­но — пре­крас­но пони­ма­ет эту связь: он пла­тит нало­ги госу­дар­ству, а оно откры­ва­ет шко­лы и поли­кли­ни­ки. Даже в малень­ком горо­де люди чув­ству­ют себя граж­да­на­ми. В этом нет ниче­го высо­ко­пар­но­го. Граж­да­нин — это горо­жа­нин про­сто-напро­сто. У нас дру­гая модель: там царь, а здесь мы. Госу­дар­ство что-то нам дало? Запла­ти­ло пен­сию? «О, спа­си­бо!» Не дало? Будем как-нибудь изво­ра­чи­вать­ся, лишь бы оно нас не зада­ви­ло… При каж­дом новом нака­те реак­ции в орга­низ­ме сра­ба­ты­ва­ют одни и те же защит­ные меха­низ­мы. Всё катит­ся в совет­ское вре­мя — и люди окук­ли­ва­ют­ся, начи­на­ют жить част­ной жиз­нью, плот­но закрыв гла­за. Боль­шин­ство, к сожа­ле­нию, нашу нездо­ро­вую поли­ти­че­скую ситу­а­цию вос­при­ни­ма­ет как пого­ду, кли­мат, на кото­рый невоз­мож­но повли­ять.

Сей­час доми­ни­ру­ет чув­ство, что мы сидим в каре­те, а лоша­дей понес­ло. Но это еще не самое худ­шее. Гораз­до хуже, если кажет­ся, что сидишь в боло­те и зады­ха­ешь­ся. Но я вспо­ми­наю сказ­ку «Сив­ка-бур­ка»… Один раз прыг­нул конь — трех бре­вен до окна царев­ны не допрыг­нул, дру­гой раз — уже двух… Воз­мож­но, после отте­пе­ли, после пере­строй­ки будет новый ска­чок, вот толь­ко что́ под­стег­нет нашу Сив­ку-бур­ку: внут­рен­нее раз­ви­тие обще­ства или ката­стро­фа?

Впро­чем, нахо­дясь внут­ри систе­мы, мы не можем пред­ви­деть, что будет. Если зав­тра, упа­си бог, откро­ют кон­цен­тра­ци­он­ные лаге­ря, недо­стат­ка в пала­чах не будет. Одна­ко, на мой взгляд, в обще­стве нарас­та­ет слой людей, на кото­рых может опи­рать­ся нор­маль­ное госу­дар­ствен­ное устрой­ство. Шан­сов на то, что мы под­ско­чим еще на брев­но выше, сей­час боль­ше.

Но я не возь­мусь быть про­ро­ком. Ощу­ще­ние, что конец све­та зав­тра, посе­ща­ет, но я пони­маю, что это может быть хро­ни­че­ский конец, кото­рый рас­тя­нет­ся на весь оста­ток моей жиз­ни. Глав­ная надеж­да на завет­но­го кро­та исто­рии. Я счи­таю, надо про­сто делать свое дело и нель­зя мол­чать, а все живые соки скап­ли­ва­ют­ся — и кро­та пита­ют.

— Спа­си­бо вам за интер­вью! Есть еще что-нибудь, о чем вы хоте­ли бы ска­зать чита­те­лям «Тро­иц­ко­го вари­ан­та»?

— Газе­та — хоро­шая! Пусть она будет и нику­да не исчез­нет.

Бесе­до­вал Алек­сей Огнёв

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (3 оценок, среднее: 2,33 из 5)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *