«Хочу помочь знакомству двух близких мне культур»

Борис Долгин

Борис Дол­гин

Несколь­ко лет назад науч­ный редак­тор «Полит.ру», член сове­та фон­да «Эво­лю­ция» Борис Дол­гин стал зани­мать­ся пере­во­дом укра­ин­ской поэ­зии — в част­но­сти, сти­хов одно­го из наи­бо­лее ярких пред­ста­ви­те­лей совре­мен­ной укра­ин­ской лите­ра­ту­ры Сер­гея Жада­на. В мае 2017 года Жадан был награж­ден пре­ми­ей Васи­лия Сту­са (писа­те­ля и полит­за­клю­чен­но­го, погиб­ше­го в сен­тяб­ре 1985 года после сухой голо­дов­ки) за осо­бый вклад в укра­ин­скую куль­ту­ру и стой­кость граж­дан­ской пози­ции. Мы бы хоте­ли позна­ко­мить чита­те­лей нашей газе­ты с твор­че­ством Сер­гея Жада­на. (Пол­ная вер­сия пуб­ли­ка­ции)

— Борис, поче­му Жадан?

— На этот, как и на мно­гие дру­гие вопро­сы мож­но отве­тить: а поче­му нет? Тем более что не толь­ко Жадан, хотя он в наи­боль­шей сте­пе­ни. Мож­но отве­тить: так слу­чи­лось. К тому же сти­хи Сер­гея Жада­на, к сча­стью, посто­ян­но появ­ля­ют­ся у меня в лен­те «Фейс­бу­ка». Сер­гей Жадан, на мой взгляд, — одно из самых ярких явле­ний в совре­мен­ной укра­ин­ской куль­ту­ре (куль­ту­ре в широ­ком смыс­ле). В чем-то доволь­но близ­кий, в чем-то не настоль­ко близ­кий, но как буд­то понят­ный и не менее инте­рес­ный. В чем-то — менее понят­ный (его музы­ка всё же не моя), но было бы стран­но, если бы было ина­че. Наде­юсь, когда-нибудь он полу­чит сво­е­го Нобе­ля.

Сергей Жадан. Фото Rafał Komorowski («Википедия»)

Сер­гей Жадан. Фото Rafał Komorowski («Вики­пе­дия»)

В свою оче­редь, Укра­и­на явля­ет­ся одной из стран, с кото­ры­ми я в той или иной сте­пе­ни себя иден­ти­фи­ци­рую. Воз­мож­ность помочь зна­ком­ству близ­ких мне куль­тур кажет­ся важ­ной. Осо­бен­но сего­дня.

— Поче­му сти­хи?

— Опять-таки, а поче­му нет? Да и ведь не толь­ко сти­хи. Были и несколь­ко статей/​эссе Сер­гея. Худо­же­ствен­ную про­зу его, к сча­стью, актив­но пере­во­дят. Сти­хи тоже, но здесь у меня чаще воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что мож­но сде­лать ина­че. К тому же обыч­но я пере­во­жу те его сти­хи, кото­рые еще не были пере­ве­де­ны. Или (что реже) это было сде­ла­но совсем в дру­гом роде.

— С како­го сти­хо­тво­ре­ния всё нача­лось?

— Пер­вым было «Їй п’ятнадцять і вона тор­гує квіта­ми на вок­за­лі» («В пят­на­дцать она тор­гу­ет на вок­за­ле цве­та­ми»). Но не с него я начал об этом думать. Это сти­хо­тво­ре­ние в дру­гом пере­во­де вошло потом в сбор­ник Сер­гея, вышед­ший в Literature Without Borders. Не могу ска­зать, что пере­во­ды раз­ли­ча­лись столь ради­каль­но, что­бы была край­няя необ­хо­ди­мость печа­тать еще и мой. Хотя, может быть, для пол­но­ты собра­ния вос­тре­бо­ван будет и он.

— Как сам автор отнес­ся к вашим пере­во­дам?

— Я попро­сил общих дру­зей пока­зать ему. Полу­чил корот­кий ответ, кото­рый пред­по­ла­га­ет, что пере­во­ды мож­но исполь­зо­вать. С нынеш­ней сте­пе­нью загру­жен­но­сти Сер­гея и соб­ствен­но писа­тель­ством, и жур­на­ли­сти­кой, и выступ­ле­ни­я­ми, а так­же орга­ни­за­ци­ей волон­тер­ской помо­щи было бы стран­но ожи­дать более раз­вер­ну­то­го отве­та.

— Сти­хо­тво­ре­ние Жада­на, кото­рое кажет­ся сей­час наи­бо­лее акту­аль­ным?

— Слож­ный вопрос. Акту­аль­ным для кого? Для каж­до­го чело­ве­ка — свое. И оно обя­за­тель­но будет менять­ся. Ваша газе­та вый­дет 13 фев­ра­ля, поэто­му могу пред­ло­жить под­бор­ку пере­во­дов, услов­но при­уро­чен­ную к 14-му.

 

* * *

 

Люди, про­сы­па­ю­щи­е­ся от люб­ви, а не от потреб­но­сти в пище.
Люди, силь­ные и вынос­ли­вые по неиз­беж­но­сти.
Люди, кото­рые каж­дое утро в язы­ке ищут,
буд­то полез­ные иско­па­е­мые, бук­вы неж­но­сти.

Стой­кие и упря­мые под небом сво­бод­ным.
Без­за­щит­ные пред иску­ше­нья­ми и вер­дик­та­ми гроз­ны­ми.
Зна­ки и зна­ме­ния видят­ся им где угод­но.
Дере­вья за окна­ми кажут­ся тыся­че­лет­ни­ми сос­на­ми.

Люди — с сер­деч­ным рит­мом сво­бо­ды, а не при­нуж­де­ния.
Люди, лишен­ные выбо­ра; люди, живу­щие во влюб­лен­но­сти.
Люди, зави­ся­щие от нена­ви­сти и насла­жде­ния.
Люди, кото­рых уби­ва­ют соглас­но люд­ской закон­но­сти.

Люди, кото­рых кон­во­и­ру­ют в оди­ноч­ные каме­ры.
Люди, кото­рых выво­дят на утрен­ние про­гул­ки.
Вера чело­ве­ка похо­жа на стро­и­тель­ный камень.
Зима вхо­дит в город ночью по пере­ул­кам.

Люди, кото­рых муча­ет пре­дан­ность, слов­но жаж­да.
Люди, даже к мерт­вым отно­ся­щи­е­ся по-чело­ве­чьи.
Теперь зима — общее дело для каж­до­го.
Теперь им ожи­дать тут c вес­ною встре­чи.

Окна их ком­нат высве­тит месяц, играя,
Теперь не оста­нет­ся боль­ше у них ниче­го.
Будут теперь засы­пать, друг дру­га они обни­мая.
Будут теперь про­сы­пать­ся неве­до­мо от чего.

 

* * *

 

Жить они могут даже в раз­ных горо­дах,
не касать­ся в бесе­дах важ­но­го ниче­го,
но сло­ва его писем на помя­тых листах
чита­ют­ся, слов­но их не было до него.

А когда она новых писем дол­го не видит,
начи­на­ет ныть и горь­ко счи­тать поте­ри,
всё, о чем гово­рил ей, теперь она нена­ви­дит —
то есть всё, что пом­нит и во что боль­ше не верит.

Когда же он откры­ва­ет мир, слов­но рабо­чий вер­стак,
под­го­няя его устрой­ство к люб­ви сво­ей,
всё, что он дела­ет, дела­ет каж­дый раз так,
чтоб она пони­ма­ла, что оно адре­со­ва­но ей.

Ибо худ­шим момен­том из всех, что его тер­за­ли,
мгно­ве­ни­ем, с кото­ро­го начи­на­лись все беды,
было все­гда про­во­жать ее на ноч­ном вок­за­ле,
до послед­не­го веря, что ска­жет: «Уже не уеду».

Пото­му он и хочет про­сто быть зимой этою с нею,
метео­ри­ты сло­жив за подуш­кой, чтоб сны огра­дить,
спать с ней рядом, как пес лишь с ребен­ком уме­ет,
что­бы согреть и слу­чай­ным дви­же­ни­ем не раз­бу­дить.

И ска­жет он ей: «Пусть будет так, с тай­на­ми пора завя­зать».
«Пусть будет так», — соглас­на она, счи­тая вет­ра и мете­ли.
Язык им нужен лишь для того, чтоб глу­по­стей не ска­зать.
Игра­ет весе­ло серд­ца волын­ка в горя­чем от сча­стья теле.

 

* * *

+

И после двух лет мол­ча­ния,
после того, как они ста­ра­тель­но избе­га­ли
друг дру­га,
не поздрав­ля­ли друг дру­га с празд­ни­ка­ми,
пре­кра­ти­ли общать­ся
с общи­ми дру­зья­ми,
теперь слу­чай­но встре­ча­ют­ся
на ули­це
и даже успе­ва­ют по инер­ции
радост­но поздо­ро­вать­ся.

Что было два года назад?
Серый воз­дух, напол­нен­ный кри­ком.
Чемо­дан­чик, напол­нен­ный ее рва­ной одеж­дой.
«С миром нуж­но гово­рить, — гово­рит
она, ухо­дя от него навсе­гда. —
С ним мож­но дого­во­рить­ся.
Сто­ит искать сло­ва, что нуж­ны.
Сто­ит не боять­ся гово­рить его язы­ком».
А он не зна­ет, что ей отве­тить.
У него нет слов.
Он не зна­ет, что ей ска­зать.

Сто­ят,
мол­чат,
никто не хочет про­щать­ся пер­вым,
каж­дый хочет казать­ся силь­нее,
чем на самом деле.

«У него мор­щин­ки вокруг глаз
ста­ли еще глуб­же, —
отме­ча­ет она, — от недо­сы­па­ния и печа­ли,
и паль­цы еще пожел­те­ли
от таба­ка,
и одеж­да, та самая одеж­да,
что и два года назад», — дума­ет
она с зави­стью.

«У нее яркие крос­сов­ки, — отме­ча­ет он, —
и воло­сы покра­си­ла в огнен­ный цвет,
обжечь­ся мож­но,
и губы, какие у нее губы, — дума­ет он, —
горя­чие, обвет­рен­ные:
навер­ное, дол­го и счаст­ли­во целу­ет­ся с кем-то
на этом вет­ру,
хоть, ско­рее все­го, про­дол­жа­ет целы­ми дня­ми
сто­ять на ули­це под дождем,
раз­да­вая
нико­му не нуж­ные
листов­ки
с рекла­мой кур­сов англий­ско­го».

+ +

Каж­дое утро,
уже два года,
читать посты ее в соц­се­тях,

думать:
она про­дол­жа­ет пом­нить меня,
она про­дол­жа­ет гово­рить со мной,
она про­дол­жа­ет писать обо мне —

и когда пишет о сосе­дях — пишет обо мне,
и когда пишет о новой одеж­де — тоже пишет обо мне,
а глав­ное — когда пишет о пого­де.

Сколь­ко в ней оби­ды и воз­му­ще­ния,
когда она вспо­ми­на­ет
о цик­лоне.

+ + +

Эти несколь­ко недель,
когда мож­но смот­реть
на жел­то-крас­ное отми­ра­нье лист­вы.
Дере­вья сто­ят, слов­но боль­ные раком —
уже понят­но, чем это закон­чит­ся,
сей­час всё уже мож­но пред­ви­деть,
сей­час уже вид­но, что смерть побе­дит,
но потом всё рав­но —
будет вынуж­де­на отсту­пить.

Смот­реть на золо­то, кото­рое ухо­дит,
смот­реть на воду, кото­рая уте­ка­ет.
Самое тре­вож­ное вре­мя.
Вре­мя, когда по-насто­я­ще­му
начи­на­ешь любить
воз­дух.

И вот она рас­ска­зы­ва­ет
о смер­ти отца,
о неумо­ли­мо­сти и неот­вра­ти­мо­сти.
И вот он слу­ша­ет и ждет,
слу­ша­ет и ждет,
когда она закон­чит,
когда ее нако­нец-то
мож­но будет
обнять.

 

* * *

 

Кому-то дают­ся соглас­ные луч­ше, а кому-то глас­ные. Не-
воз­мож­но ее не отме­тить вни­ма­ни­ем — она сме­ет­ся во сне.
Я поду­мал: лег­ко так вгры­за­ет­ся в кожу, зная, что кожа моя.
Если когда-нибудь смо­жет проснуть­ся — имя бы выяс­нил я.

Хоро­шо бы узнать, отку­да при­шла и куда воз­вра­ща­лась в ночи,
кто живет за таин­ствен­ной две­рью, к кото­рой под­хо­дят клю­чи,
поче­му ниче­го не пом­нит и отку­да в ней все эти зна­ния.
Если кар­ма­ны ее обы­щут, кого-то ждет новое зва­ние.

Если б писа­ла она рас­ска­зы о каж­дой из ною­щих ран,
кни­га была бы такой же успеш­ной, как Тора или Коран.
Муж­чи­ны чита­ли б чудес­ную кни­гу, ощу­щая свою вину,
и жгли бы ее на про­спек­тах сто­ли­цы, перед тем как начать вой­ну.

Муж­чин не вол­ну­ют послед­ствия — им при­чин хва­та­ет вполне.
Нако­нец полу­чив, что хоте­ли, они это сво­дят на нет.
Апел­ли­руя к обще­му бла­гу, име­ют в виду свою шерсть.
С ними луч­ше не думать, что будет, что­бы не поте­рять, что есть.

Но когда она про­сы­па­лась, всё как раз начи­на­лось тогда.
Она дер­жа­ла удар на допро­се, в испо­ве­дальне и в зале суда.
Она гово­ри­ла, что луч­ше вин­тов­ка в руках, чем кре­сты на гер­бах.
Когда выго­ва­ри­ва­ла «любовь», мне виде­лась кровь на ее зубах.

Анге­лы, про­сле­ди­те за ней, под лег­кие спрячь­те кры­ла.
Ска­жи­те хра­нить спо­кой­ствие, когда вхо­дит в пике, заку­сив уди­ла,
пусть оста­вит себе мои руко­пи­си, сереб­ро и пита­нье огня.
Кста­ти, спро­си­те потом при слу­чае, она всё еще пом­нит меня?

 

* * *

 

Я хотел бы когда-нибудь пасть в этот снег,
чтоб пото­ком сби­вал, пре­ры­вая мой бег,
чтоб лежал он полу­ноч­но-серым хол­стом,
псал­ма глу­би­ною на грун­те про­стом.

Я хотел завер­нуть­ся бы в эти поля,
Что­бы чер­но-родя­щая наша зем­ля
Ста­но­ви­лась бы частью души моей,
Как дождь – оке­а­ном морей.

И ночью проснув­шись, за окна­ми тишь
ищешь ты слу­хом, а после гля­дишь,
не напол­не­на ль све­том тем­нá вода –
я любил бы тебя и тогда.

Язы­ка пота­ен­но­го сте­бель ноч­ной.
У нее столь­ко раз­но­го было со мной,
что охот­но я отдал бы сло­во свое
тому, кто любит ее.

Я хотел ощу­тить бы нача­ло кон­ца
в насто­ро­жен­ных лини­ях ее лица,
в тем­но­те, что шаги ее пря­чет в саду,
и в сне­гу, на кото­рый я упа­ду.

 

* * *

 

Исто­рии о люб­ви начи­на­ют­ся утром,
в холод­ной ком­на­те, где эти двое
в сле­пом рас­свет­ном осве­ще­нии пыта­ют­ся
твер­до смот­реть в гла­за друг дру­гу,
не отво­дить взгля­да,
не сты­дить­ся недав­но ска­зан­но­го,
не жалеть о недав­но сде­лан­ном.
И когда кто-то пер­вый не выдер­жит —
а кто не выдер­жит? он и не выдер­жит —
и смот­рит ей за пле­чо,
и заме­ча­ет иду­щих дождем за окном —
тогда в его взгля­де и рож­да­ет­ся то,
что мож­но назвать любо­вью.

Исто­рии о люб­ви закан­чи­ва­ют­ся в тот же вечер,
где-то на ули­це, когда им обо­им ста­но­вит­ся
так оди­но­ко, слов­но холод­ным ладо­ням,
спря­тан­ным в раз­ных кар­ма­нах паль­то.
Какая раз­ни­ца, какой ладо­ни оди­но­ко силь­нее.
Какая раз­ни­ца, какой холод­нее.
Какая раз­ни­ца, на кого теперь оби­жать­ся.

Вто­рой день не гово­рят друг с дру­гом.
С нею про­ще, а вот он,
посмот­ри­те на него толь­ко.
Как он раз­би­ра­ет­ся сей­час с их про­шлым.
Как при­по­ми­на­ет ему все гре­хи.
Месит кула­ка­ми
память, слов­но печень сопер­ни­ка,
метит в самые боль­ные места:
мстит за лег­кость,
мстит за откро­вен­ность,
мстит за наг­лость
загля­ды­вать в буду­щее,
мстит за дер­зость
зага­ды­вать напе­ред.

Кто учил тебя мстить само­му себе?
Кто учил не про­щать себе само­му?
Где учат той при­зрач­ной тех­ни­ке пья­но­го боя -
заби­вать до смер­ти соб­ствен­ную тень,
кам­ня­ми заки­ды­вать свое отра­же­нье
в вит­рине книж­но­го мага­зи­на?

Толь­ко он не отве­тит.
Толь­ко он про­дол­жа­ет бить­ся с самим собою.
Вою­ет с целым миром за свое пра­во
этот мир нена­ви­деть.
Тре­бу­ет от мира немед­лен­ной капи­ту­ля­ции.

А мир и хотел бы капи­ту­ли­ро­вать.
А миру и нече­го сопро­тив­лять­ся.
А мир и сам готов сло­жить ору­жие.
Но он не гово­рит с ней вто­рой день.
И она не гово­рит с ним вто­рой день.
И с целым миром вто­рой день они
не гово­рят.
Так что как ему, миру, понять,
чего же они хотят
в конеч­ном-то сче­те.

 

* * *

 

Так лег­ко дро­жат небес­ные вит­ра­жи.
Тиши­на сере­ди­ны года оста­нет­ся основ­ной.
Если ты, прав­да, пла­ни­ру­ешь новую мою жизнь,
я сове­то­вал бы сна­ча­ла посо­ве­то­вать­ся со мной.

Уви­деть бы сно­ва, как свет фона­рей разо­льет­ся с тер­рас,
Осве­щая чужие квар­ти­ры, как чистые души.
В буду­щей жиз­ни ты толь­ко све­ди меня с ней еще раз –
Я хочу сно­ва мучить­ся, уми­рать, но слу­шать.

Ощу­тить хочу вновь, как согре­ют­ся и забо­лят
пото­ки воды подо льда­ми в весен­ней реке.
Даже когда из про­кля­тий лишь речи ее состо­ят,
Пусть эти про­кля­тья зву­чат на моем язы­ке.

Хоте­лось бы уда­чу похло­пать по пле­чу
И тиши­ну пре­рвать, что слиш­ком длин­ной ста­ла.
Послу­шать вновь ее когда-нибудь хочу–
не слы­шал до кон­ца, забыл, как начи­на­ла.

Каж­дый невер­ный акцент ее речи – живой,
Слов­но каса­ние вет­ра ноч­но­го в день бит­вы.
Чего тут боять­ся? Смерть – это зер­ка­ло в душе­вой:
я вижу ее по утрам за дви­же­нья­ми брит­вы.

Све­тит­ся луны фонар­ное стек­ло.
Небо над тобой вскры­ва­ет­ся, тво­рит­ся.
Все уйдет, как не было. Про­шло,
что­бы после сно­вать повто­рить­ся.

 

* * *

 

Столь­ко дождя не вме­стить ни еди­ной весне.
Хоро­шо было б все име­на дер­жать в памя­ти мне.
Хоро­шо уйти вовре­мя было бы, не жалея от сча­стья клю­чи.
Хоро­шо бы уметь.
Не умею.
Про­шу, научи.

Но пока что все ночи раз­мок­ли как ста­рые спич­ки.
Обжи­га­ет каса­нье, что неко­гда было при­выч­ным.
Обжи­га­ют нас улиц листва и сия­нье огней.
Рас­ска­жи, как ты можешь дышать на такой глу­бине.

Хоро­шо бы уте­шить­ся тем, что поря­док был дан бытию.
Хоро­шо б ощу­щать свою жизнь, пони­мая ее как твою.
Ощу­щать, про­сы­па­ясь с утра и засы­пая в ночи.
Хоро­шо о тебе бы не думать.
Не умею.
Про­шу, научи.

Но воз­дух этот мая – рез­кий, как стек­ло.
Я знаю, тебе меша­ет память о былом.
Я знаю, как боишь­ся ты серд­ца сво­е­го.
Я знаю, ты все-таки хочешь со мною одно­го.

Столь­ко дождя – а его все несет и несет.
Я знаю все, что нуж­но тому, кто зна­ет все.
Дере­вья надо мною. Тьма за пле­чом мол­чит.
Я знаю все.
Готов учить­ся даль­ше.
Ты толь­ко научи.

 

* * *

 

С выжжен­ны­ми гла­за­ми и желе­зом в клю­чи­це
весо­мую нуж­но при­чи­ну – жить со слу­хом и ося­за­ньем.
И она гово­рит, в застыв­шие гля­дя глаз­ни­цы:
не вол­нуй­ся – теперь буду я тво­и­ми гла­за­ми.

Я все­гда под­ска­жу, про­ве­ду, буду осте­ре­гать.
Я ста­ну рас­ска­зы­вать все о пого­де отныне.
Я слиш­ком люб­лю тебя, что­бы хоть в чем-то солгать.
Твое неже­ла­ние жить – это про­сто гор­ды­ня.

Он чув­ству­ет в теле теперь слиш­ком мно­го метал­ла,
Он зна­ет, как ему будет чер­нṓ до кон­ца его века.
И слы­шит он тех голо­са, кто ухо­дит с вок­за­ла.
А сле­зы нахо­дит он, тро­гая мерт­вое веко.

И гово­рит: рас­ска­жи мне подроб­но все то, чего я не вижу.
Из чего состо­ит сей­час зим­нее небо над нами?
Рас­ска­жи, как незря­чую душу мою убе­дишь оста­вать­ся побли­же.
Рас­ска­жи, как най­дешь пони­ма­нье с мои­ми ты сна­ми.

Ты не видишь, – она гово­рит, – как недо­ста­ет нам уда­чи и целей,
как упря­мо трам­вай по утрам себе торит тро­пин­ку,
ты не видишь, как те, кого неко­гда видел, уже поста­ре­ли,
как забы­ва­ют, кого про­во­жа­ли вче­ра на помин­ках.

Я смо­гу, – гово­рит она, – лег­кою быть, слов­но выдох,
быть, как зверь, нико­му не тво­ря­щий ни зла, ни забот.
Не смо­гу лишь заста­вить тебя поза­быть об уби­тых,
чтоб не сни­лись все те, кто уже нико­гда не при­дет.

… И даже если зима эта будет длить­ся века­ми,
даже если мир забо­лит каж­дым вдо­хом –
теперь будь дыха­ньем его и рука­ми,
будь его голо­сом, будь его сме­хом и охом.
Дол­жен видеть теперь ты за тех, кто не видит боль­ше.
и любить теперь дол­жен за тех, кто уже не полю­бит.
Этой зимой даже дере­вья сто­ят необыч­но, столь же
устав­шие, буд­то вой­ну пере­жив­шие люди.
Будь про­дол­же­ни­ем его раз­би­тых паль­цев,
окон­ча­ни­ем длин­ных его пред­ло­же­ний.
Небо над вами на утренне-зим­них пяль­цах
выши­то из дока­за­тельств и опро­вер­же­ний.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (3 оценок, среднее: 4,00 из 5)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *