Патриарх

Максим Франк-Каменецкий

Мак­сим Франк-Каме­нец­кий

Навер­ное, ни один ино­стран­ный уче­ный не ока­зал тако­го вли­я­ния на раз­ви­тие моле­ку­ляр­ной био­ло­гии в СССР, как про­фес­сор Мас­са­чу­сет­ско­го тех­но­ло­ги­че­ско­го инсти­ту­та (MIT) Алек­сандр Рич (Alexander Rich). Он был пат­ри­ар­хом моле­ку­ляр­ной био­ло­гии, при­над­ле­жал к горст­ке людей, сто­яв­ших у самых ее исто­ков. Все зва­ли его про­сто Алекс, и я буду сле­до­вать этой тра­ди­ции.

Ска­зать, что я хоро­шо знал Алек­са, зна­чит ниче­го не ска­зать. На про­тя­же­нии мно­гих лет мы были близ­ки­ми дру­зья­ми, и Алекс играл очень важ­ную роль в моей жиз­ни. Этим и вызва­на потреб­ность рас­ска­зать о нем теперь, когда его не ста­ло, рус­ско­языч­ной ауди­то­рии: есть мно­же­ство дру­зей и уче­ни­ков Алек­са, кото­рые могут рас­ска­зать о нем на англий­ском язы­ке.

Дело не столь­ко в язы­ке, сколь­ко в акцен­тах: я буду гово­рить о тех сто­ро­нах мно­го­гран­ной лич­но­сти Алек­са Рича, кото­рые свя­за­ны с его кон­так­та­ми с Рос­си­ей и рус­ски­ми1 и кото­рые не так инте­рес­ны за пре­де­ла­ми рус­ско­языч­но­го науч­но­го сооб­ще­ства.

Александр Рич. Фото Donna Coveney/MIT. С сайта www.bostonglobe.com

Алек­сандр Рич. Фото Donna Coveney/​MIT.
С сай­та www.bostonglobe.com

Роди­те­ли Алек­са про­ис­хо­ди­ли из Рос­сий­ской импе­рии, и они были евре­я­ми. Как часто быва­ло, фами­лия полу­чи­лась путем усе­че­ния еврей­ской фами­лии, но не Раби­но­вич, а какой-то дру­гой, кажет­ся, Рыклик (Richlik). Алекс родил­ся в 1924 году в Харт­фор­де (штат Кон­нек­ти­кут, США) и совсем не гово­рил по-рус­ски. Тем более уди­ви­те­лен его инте­рес к Рос­сии и глу­бо­кое зна­ние рус­ской исто­рии.

Одной из при­чин его инте­ре­са к Рос­сии была его оза­бо­чен­ность миро­вы­ми про­бле­ма­ми, кото­рая при­ве­ла его в ряды Пагу­ош­ско­го дви­же­ния. Алекс пред­став­лял собой дистил­ли­ро­ван­ный слу­чай еврей­ско-аме­ри­кан­ско­го либе­ра­ла-интел­лек­ту­а­ла. Он совсем не чурал­ся сво­е­го еврей­ства, но его пер­вой и основ­ной иден­тич­но­стью было всё же «аме­ри­ка­нец».

В этом мы с ним силь­но раз­ли­ча­лись: я преж­де все­го еврей; а уж какой я еврей, рус­ский или аме­ри­кан­ский, не так важ­но. (Если уж тре­бу­ет­ся при­ла­га­тель­ное, то я бы выбрал «ашке­на­зий­ский».) Навер­ное, я боль­ше все­го себя ассо­ци­и­рую с Изра­и­лем, хотя не имею изра­иль­ско­го граж­дан­ства. Впро­чем, в вопро­се об Изра­и­ле мы с Алек­сом сбли­жа­лись; он был очень вовле­чен в изра­иль­ские дела, мно­го лет состо­ял в уче­ном сове­те Инсти­ту­та Вейц­ма­на.

Аме­ри­кан­ский пат­ри­о­тизм (в хоро­шем смыс­ле сло­ва) Алек­са очень ярко про­явил­ся для меня, когда я пере­брал­ся в Бостон и Рич начал меня про­све­щать в вопро­сах аме­ри­кан­ский исто­рии. Он водил меня по Босто­ну и пока­зы­вал исто­ри­че­ские места, свя­зан­ные с Вой­ной за неза­ви­си­мость, — таких мест и музеев в Бостоне уйма. Он рас­ска­зы­вал о зна­че­нии празд­ни­ков, кото­рые отме­ча­ют­ся толь­ко в Новой Англии, таких как День пат­ри­о­та (когда про­хо­дит еже­год­ный Бостон­ский мара­фон, став­ший зна­ме­ни­тым на весь мир бла­го­да­ря бра­тьям Цар­на­е­вым, совер­шив­шим взры­вы во вре­мя его про­ве­де­ния в 2013 году).

Есть еще День эва­ку­а­ции — в память о том дне, когда повер­жен­ные бри­тан­цы отча­ли­ли назад, к себе домой. Никто за пре­де­ла­ми Новой Англии не веда­ет об этих празд­ни­ках, а ведь здесь День пат­ри­о­та — выход­ной. Не могу себя при­чис­лить к зна­то­кам аме­ри­кан­ской исто­рии, но то немно­гое, что я знаю, я знаю бла­го­да­ря Алек­су.

Но конеч­но, любая тема для Алек­са так или ина­че обя­за­тель­но была свя­за­на с нау­кой. Это от него я впер­вые узнал (во вре­мя уро­ков аме­ри­кан­ской исто­рии, кото­рые он мне пре­по­дал), что граф Рум­форд, он же Бен­джа­мин Томп­сон, нис­про­верг­ший фло­ги­стон и открыв­ший меха­ни­че­ский экви­ва­лент теп­ло­ты, был родом из Новой Англии и в моло­до­сти, во вре­мя Вой­ны за неза­ви­си­мость, ока­зал­ся самым насто­я­щим пре­да­те­лем аме­ри­кан­ско­го наро­да и шпи­о­ном, пере­шед­шим на сто­ро­ну вра­га. Он «эва­ку­и­ро­вал­ся» вме­сте с коро­лев­ски­ми сол­да­та­ми и свои науч­ные откры­тия сде­лал уже в Евро­пе.

Еще одной при­чи­ной инте­ре­са Алек­са к Рос­сии и рус­ской нау­ке была его друж­ба с Геор­ги­ем Гамо­вым (кото­рый, кста­ти, как и Томп­сон, был пере­беж­чи­ком: он стал невоз­вра­щен­цем, когда его в 1933 году выпу­сти­ли из СССР в науч­ную коман­ди­ров­ку). Алекс мне мно­го рас­ска­зы­вал о Гамо­ве, кото­рый часто при­ез­жал в Кем­бридж (при­го­род Босто­на, где рас­по­ло­же­ны Гар­вард и MIT и где жил Рич) и неиз­мен­но оста­нав­ли­вал­ся у Ричей в том же самом доме, где они про­дол­жа­ли жить, когда я их знал.

Члены, основанного Гамовым, клуба носителей РНКовых галстуков: Фрэнсис Крик, Лесли Оргел, Алекс Рич и Джим Уотсон. Кембридж, 1955. Фото с сайта/scarc.library.oregonstate.edu

Чле­ны, осно­ван­но­го Гамо­вым, клу­ба носи­те­лей РНКо­вых гал­сту­ков: Фрэн­сис Крик, Лес­ли Оргел, Алекс Рич и Джим Уот­сон. Кем­бридж, 1955. Фото с сай­та scarc.library.oregonstate.edu

Это Гамов, вско­ре после откры­тия двой­ной спи­ра­ли, осно­вал Клуб носи­те­лей РНКо­вых гал­сту­ков, в кото­ром состо­я­ли, кро­ме него само­го и Рича, Уот­сон и Крик, Ричард Фей­н­ман — все­го ров­но 20 чело­век, по чис­лу кано­ни­че­ских ами­но­кис­лот. Алек­са свя­зы­ва­ла очень тес­ная друж­ба с Фрэн­си­сом Кри­ком, кото­рая про­дол­жа­лась до самой смер­ти послед­не­го в 2004 году.

Когда же нача­лись бес­чис­лен­ные поезд­ки Алек­са в СССР, бла­го­да­ря кото­рым мы с ним в конеч­ном сче­те позна­ко­ми­лись? Об этом у меня сохра­ни­лось корот­кое видео, запи­сан­ное при сле­ду­ю­щих обсто­я­тель­ствах.

В нояб­ре 2011 года я в оче­ред­ной раз посе­тил Алек­са и упо­мя­нул о гря­ду­щем сто­лет­нем юби­лее Миха­и­ла Вла­ди­ми­ро­ви­ча Воль­кен­штей­на, с кото­рым мы оба были очень друж­ны, и спро­сил, не поде­лит­ся ли он сво­и­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми. Алекс охот­но согла­сил­ся и стал сра­зу вспо­ми­нать, а я поста­вил айфон на видео­за­пись. Вот что он рас­ска­зал. (Я уже пуб­ли­ко­вал эту рас­пе­чат­ку в моих вос­по­ми­на­ни­ях о Воль­кен­штейне2, но здесь она так­же умест­на.)

«Нача­лось всё это в 1959 году, когда у меня завя­за­лась пере­пис­ка с Бре­сле­ром в Ленин­гра­де и в ходе этой пере­пис­ки я при­гла­сил его посе­тить мою лабо­ра­то­рию в MIT. И он вско­ре при­был, но их ока­за­лось двое. (Улы­ба­ет­ся.) Это была обыч­ная совет­ская прак­ти­ка. Я раз­ме­стил их на тре­тьем эта­же наше­го дома. Но тот, дру­гой, как ока­за­лось, не обла­дал вооб­ра­же­ни­ем, и мне при­шлось при­стро­ить его в дру­гую лабо­ра­то­рию, к хими­кам. А Бре­слер остал­ся с нами, и мы с ним гово­ри­ли обо всем на све­те. Он был (сме­ет­ся) непод­ра­жа­ем. Одна­жды он вле­тел в дом со сло­ва­ми: „Совет­ская поли­мер­ная нау­ка сде­ла­ла боль­шой ска­чок“. „Что слу­чи­лось?“ — спро­сил я. „Умер Кар­гин“. (Сме­ет­ся.)».

Тут явно Алекс что-то пере­пу­тал: Кар­гин умер через 10 лет после опи­сы­ва­е­мых собы­тий. Но что он был круп­ным пре­пят­стви­ем для раз­ви­тия ряда направ­ле­ний поли­мер­ной нау­ки в СССР — тому я слы­шал мно­же­ство сви­де­тельств. Как-то я спро­сил сво­е­го шефа, Юрия Семё­но­ви­ча Лазур­ки­на: как так полу­чи­лось, что важ­ней­шая кни­га в обла­сти поли­ме­ров — кни­га Фло­ри «Прин­ци­пы химии поли­ме­ров» — до сих пор не изда­на по-рус­ски? Он ска­зал: «Кар­гин забло­ки­ро­вал». Фото­ко­пия (отсня­тые и отпе­ча­тан­ные на фото­бу­ма­ге все стра­ни­цы кни­ги по-англий­ски) этой самой глав­ной кни­ги о поли­ме­рах хра­ни­лась у Ю. С. в книж­ном шка­фу в его каби­не­те, и ее раз­ре­ша­лось читать, толь­ко не выно­ся из каби­не­та. Но про­дол­жим рас­сказ Рича.

«После воз­вра­ще­ния домой Бре­слер при­гла­сил меня посе­тить его лабо­ра­то­рию в Ленин­гра­де. Я впер­вые побы­вал в СССР в 1960-м году. Тогда в Москве состо­я­лась Пагу­ош­ская кон­фе­рен­ция, впер­вые в Совет­ском Сою­зе. Это было круп­ней­шим собы­ти­ем в Пагу­ош­ском дви­же­нии. Была очень круп­ная китай­ская деле­га­ция, очень круп­ная аме­ри­кан­ская и, конеч­но, гро­мад­ная совет­ская. Никто не знал, во что это выльет­ся. В нача­ле кон­фе­рен­ции нам было ска­за­но, что мы все при­гла­ше­ны Хру­щё­вым на заклю­чи­тель­ный обед. А в кон­це было объ­яв­ле­но, что Хру­щё­ва не будет. Мы не зна­ли в то вре­мя, что меж­ду китай­ца­ми и рус­ски­ми про­изо­шла очень круп­ная ссо­ра: китай­цы тре­бо­ва­ли от рус­ских ядер­ное ору­жие, а рус­ские им отка­за­ли. Поэто­му Хру­щёв и не захо­тел встре­тить­ся с участ­ни­ка­ми кон­фе­рен­ции.

После кон­фе­рен­ции я сел в поезд и поехал в Ленин­град к Бре­сле­ру. Я ехал в спаль­ном вагоне, нас было чет­ве­ро в купе, очень неудоб­но. Так или ина­че, но я добрал­ся до инсти­ту­та в Ленин­гра­де. Там я позна­ко­мил­ся с кол­ле­гой Бре­сле­ра Воль­кен­штей­ном. На меня про­из­ве­ло боль­шое впе­чат­ле­ние то, как эти люди умуд­ря­лись делать вполне при­лич­ную нау­ку в усло­ви­ях, очень дале­ких от опти­маль­ных. Воль­кен­штейн пора­зил меня широ­той и глу­би­ной сво­их зна­ний и силой сво­е­го духа. В даль­ней­шем Воль­кен­штейн пере­ехал в Моск­ву.

У них там ужас­ная систе­ма при выбо­рах в Ака­де­мию, когда про­ис­хо­дит откры­тое сорев­но­ва­ние меж­ду кан­ди­да­та­ми на [одно и] то же место и все это обсуж­да­ют. В резуль­та­те эти два достой­ней­ших чело­ве­ка, кото­рые были до того дол­гое вре­мя близ­ки­ми дру­зья­ми, вдруг начи­на­ют со всех сто­рон слы­шать гадо­сти, кото­рые один яко­бы ска­зал про дру­го­го, что, может быть, прав­да, а может быть, и нет, ско­рее все­го что нет. Но в резуль­та­те дру­же­ские отно­ше­ния были пол­но­стью испор­че­ны. Абсо­лют­но бес­смыс­лен­но, зачем они так дела­ют? У нас в Ака­де­мии так не дела­ют. Конеч­но, у нас тоже про­ис­хо­дит сорев­но­ва­ние, но всё про­ис­хо­дит тихо, люди даже не зна­ют, что они участ­ву­ют в сорев­но­ва­нии. Я нико­гда не пони­мал, зачем они дела­ют обсуж­де­ние пуб­лич­ным. Может быть, они в их болез­нен­ном вооб­ра­же­нии счи­та­ют, что это под­ни­ма­ет пре­стиж Ака­де­мии?

С того пер­во­го визи­та я стал регу­ляр­но ездить в СССР, глав­ным обра­зом в Моск­ву, раз в два или три года. Франк Пресс, тогдаш­ний пре­зи­дент нашей Ака­де­мии, ввел меня в коми­тет по свя­зям меж­ду дву­мя Ака­де­ми­я­ми — нашей и их. И каж­дый раз я встре­чал­ся с Май­к­лом и Стел­лой (Воль­кен­штей­на­ми). Но я ста­рал­ся делать это неза­мет­но. Ведь КГБ был все­гда наче­ку. Как же я посту­пал? Вече­ром я как бы выхо­дил из оте­ля погу­лять. И вдруг оста­нав­ли­вал так­си и ехал часть доро­ги в направ­ле­нии к Воль­кен­штей­нам. Потом выхо­дил и ловил новое так­си и на нем подъ­ез­жал уже к их дому.

Похо­див немно­го око­ло их дома, я быст­ро вхо­дил в подъ­езд и нажи­мал на кноп­ку звон­ка. И конеч­но, мой при­ход бывал пол­ной неожи­дан­но­стью: ведь я не мог их пре­ду­пре­дить. Но они все­гда были мне необы­чай­но рады. Мы гово­ри­ли обо всем: о поли­ти­ке, о нау­ке, о жиз­ни. Как толь­ко я появ­лял­ся, Стел­ла бежа­ла на кух­ню гото­вить… бог зна­ет что. И так мы заку­сы­ва­ли, и гово­ри­ли обо всем на све­те, и я заси­жи­вал­ся у них до двух, а ино­гда и до трех часов ночи. Вый­дя от них, я сна­ча­ла шел пеш­ком, а потом ловил так­си и воз­вра­щал­ся к себе в отель».

К вели­ко­му сожа­ле­нию, на послед­ней фра­зе моя видео­за­пись обры­ва­ет­ся: раз­ря­ди­лась бата­рея айфо­на, а заряд­ное устрой­ство я с собой не при­хва­тил. Мы усло­ви­лись, что про­дол­жим запись в дру­гой раз. Но я никак не мог най­ти вре­мя опять наве­стить Алек­са, а потом он забо­лел. Так и не полу­чи­лось про­дол­жить вос­по­ми­на­ния Рича…

Упо­мя­ну­тый в рас­ска­зе Алек­са Семён Ефи­мо­вич Бре­слер (1911–1983) был одним из осно­во­по­лож­ни­ков моле­ку­ляр­ной био­ло­гии в СССР. Он, как и Воль­кен­штейн в те годы, рабо­тал в Инсти­ту­те высо­ко­мо­ле­ку­ляр­ных соеди­не­ний в Ленин­гра­де. Одним из его глав­ных дости­же­ний была тео­ре­ти­че­ская ста­тья в ЖЭТФ 1939 года о полу­жест­кой моде­ли поли­мер­ной цепи, напи­сан­ная в соав­тор­стве со зна­ме­ни­тым совет­ским физи­ком Я. И. Френ­ке­лем.

Ров­но 10 лет спу­стя эту же модель пред­ло­жи­ли австрий­цы Крат­ки и Пород, по-види­мо­му не зная о рабо­те Бре­сле­ра и Френ­ке­ля. На дол­гое вре­мя в поли­мер­ной нау­ке утвер­дил­ся тер­мин «модель Крат­ки — Поро­да». Теперь ее, как пра­ви­ло, назы­ва­ют «модель черве­об­раз­ной цепи» (worm-like chain model), на ней осно­ва­на био­фи­зи­ка моле­ку­лы ДНК. Навер­ное, рабо­та Бре­сле­ра и Френ­ке­ля вооб­ще была бы забы­та, если бы Лан­дау и Лиф­шиц не вос­про­из­ве­ли ее в каче­стве спе­ци­аль­но­го раз­де­ла в одном из сво­их зна­ме­ни­тых учеб­ни­ков — в «Ста­ти­сти­че­ской физи­ке». В совре­мен­ной лите­ра­ту­ре часто цити­ру­ют не саму ста­тью, а учеб­ник.

Пыта­ясь вос­ста­но­вить спра­вед­ли­вость, мы с А. Воло­год­ским в обзо­ре по био­фи­зи­ке ДНК, опуб­ли­ко­ван­ном в 2013 году в веду­щем жур­на­ле по этой тема­ти­ке Nucleic Acids Research, нача­ли изло­же­ние моде­ли черве­об­раз­ной цепи со ссы­лок на ори­ги­наль­ную рабо­ту Бре­сле­ра и Френ­ке­ля и на учеб­ник Лан­дау и Лиф­ши­ца. На рабо­ту Крат­ки и Поро­да мы вооб­ще реши­ли не ссы­лать­ся.

Каж­дое появ­ле­ние Рича в Москве было круп­ным собы­ти­ем для всех, кто зани­мал­ся моле­ку­ляр­ной био­ло­ги­ей. Он общал­ся, как и все заез­жие зна­ме­ни­то­сти, в основ­ном с ака­де­ми­че­ским началь­ством, кото­рое тща­тель­но сле­ди­ло, что­бы высо­ко­го гостя не дони­ма­ли вся­кие там рядо­вые науч­ные сотруд­ни­ки. Но Алек­су была свой­ствен­на нена­сыт­ная любо­зна­тель­ность, и он все­ми сила­ми ста­рал­ся общать­ся с как мож­но бóль­шим коли­че­ством иссле­до­ва­те­лей.

Алик Варшавский и автор на конференции памяти Рича в MIT в ноябре 2015 года

Алик Вар­шав­ский и автор на кон­фе­рен­ции памя­ти Рича в MIT в нояб­ре 2015 года

Так, в один из сво­их визи­тов в Моск­ву он позна­ко­мил­ся с Али­ком Вар­шав­ским. Подоб­но Гамо­ву в 1933-м, Вар­шав­ский стал невоз­вра­щен­цем в 1977 году, когда его отпу­сти­ли на кон­фе­рен­цию в Фин­лян­дию. В багаж­ни­ке авто­мо­би­ля он пере­сек гра­ни­цу меж­ду Фин­лян­ди­ей, кото­рая выда­ва­ла бег­ле­цов из СССР, и Шве­ци­ей, кото­рая бег­ле­цов не выда­ва­ла, и при­был в Бостон, где Алекс при­нял его с рас­про­стер­ты­ми объ­я­тья­ми и добил­ся, что­бы Вар­шав­ско­го при­гла­си­ли на долж­ность assistant professor в MIT.

Как и я впо­след­ствии, Алик Вар­шав­ский, ока­зав­шись в Бостоне, испы­тал в пол­ной мере потря­са­ю­щее госте­при­им­ство Алек­са. Их друж­ба про­дол­жа­лась до самой смер­ти Алек­са. Алик Вар­шав­ский — выда­ю­щий­ся био­лог и инте­рес­ней­ший чело­век. Я его хоро­шо знаю мно­го лет, с того вре­ме­ни, когда он еще не сбе­жал из СССР. Но к сожа­ле­нию, в Бостоне мы с ним прак­ти­че­ски не пере­се­ка­лись: бук­валь­но нака­нуне мое­го пере­ез­да из Моск­вы в Бостон Алик пере­брал­ся из MIT в Caltech (Кали­фор­ний­ский тех­но­ло­ги­че­ский инсти­тут).

Посте­пен­но оче­редь дошла и до меня. Я не пом­ню, как мы позна­ко­ми­лись с Алек­сом. Но хоро­шо пом­ню, как уже в 1980-е годы Алекс, будучи в Москве, попро­сил меня помочь ему истра­тить свои руб­ли. Ему запла­ти­ли гоно­рар в руб­лях, а выво­зить руб­ли из стра­ны было запре­ще­но, необ­хо­ди­мо было их истра­тить. Но на что? Это уже была эпо­ха пустых мага­зи­нов. Мое­го вооб­ра­же­ния хва­ти­ло толь­ко на то, что­бы отвез­ти Алек­са в фир­мен­ный мага­зин янта­ря. Там он заку­пил кучу жен­ских укра­ше­ний. Мно­го лет спу­стя его домаш­ние рас­ска­зы­ва­ли мне, как они были изум­ле­ны, когда одна­жды Алекс явил­ся из Моск­вы чуть ли не с чемо­да­ном янтар­ных жен­ских укра­ше­ний. Это так дис­со­ни­ро­ва­ло с его обыч­ным пове­де­ни­ем!

Я не буду здесь рас­пи­нать­ся о науч­ных заслу­гах Алек­са Рича: они совер­шен­но колос­саль­ны. Отме­чу лишь то, чем он боль­ше все­го про­сла­вил­ся. После откры­тия двой­ной спи­ра­ли было обна­ру­же­но все­го несколь­ко струк­тур, кото­рые моле­ку­ла ДНК спо­соб­на обра­зо­вы­вать при опре­де­лен­ных усло­ви­ях. Пер­вая из этих необыч­ных струк­тур, левос­пи­раль­ная Z-фор­ма, была откры­та Ричем. Откры­тие Z-фор­мы в 1979 году было одним из важ­ней­ших собы­тий в обла­сти био­фи­зи­ки ДНК за всю исто­рию этой нау­ки. Невоз­мож­но было остать­ся в сто­роне от ажи­о­та­жа вокруг Z-фор­мы, и я и мои сотруд­ни­ки тоже зара­зи­лись этой лихо­рад­кой. Сам Алекс увле­чен­но зани­мал­ся Z-фор­мой до само­го кон­ца, когда ажи­о­таж уже пол­но­стью про­шел.

Когда пал желез­ный зана­вес, я стал мно­го ездить по све­ту, оста­ва­ясь рос­сий­ским уче­ным, и, конеч­но, часто пере­се­кал­ся с Алек­сом, что еще боль­ше укре­пи­ло нашу друж­бу. При­ез­жая в Бостон, я обыч­но оста­нав­ли­вал­ся в боль­шом доме Ричей в Кем­бри­дже. Этот дом оста­вал­ся таким же, каким его видел Гамов за мно­го лет до мое­го появ­ле­ния там. И в те пер­вые мои при­ез­ды, и потом, когда я пере­брал­ся в Бостон, вплоть до сего­дняш­не­го дня там прак­ти­че­ски ниче­го не меня­лось: всё та же спар­тан­ская обста­нов­ка, про­стор­ная кух­ня с боль­шим оваль­ным сто­лом, за кото­рый сади­лись при­шед­шие и им пред­ла­гал­ся чай с кек­сом.

А. Рич, Б.П. Готтих и Л. Полинг в Институте молекулярной биологии в Москве, 1960-е годы. Фото из архива А. Рича с сайта paulingblog.wordpress.com

А. Рич, Б.П. Гот­тих и Л. Полинг в Инсти­ту­те моле­ку­ляр­ной био­ло­гии в Москве, 1960-е годы. Фото из архи­ва А. Рича с сай­та paulingblog.wordpress.com

Рядом на стене — бес­по­ря­доч­ный набор фото­гра­фий и выре­зок из газет: Эйн­штейн, Крик, Полинг (Полинг был учи­те­лем Алек­са); Алекс в моло­до­сти, один или с женой Джейн; Алекс и рим­ский папа; пре­зи­дент Клин­тон в Белом доме награж­да­ет Алек­са орде­ном Поче­та за науч­ные заслу­ги; дети Алек­са и Джейн, и т. д. и т. п. Обста­нов­ка мало чем отли­ча­лась от кух­ни в доме Саха­ро­вых, к кото­рой я при­вык в Москве. Толь­ко кух­ня у Ричей была про­стор­ней, конеч­но, а так то же самое. Да и темы бесед были очень похо­жи: о науч­ных ново­стях, о том, что тво­рит­ся в Рос­сии. Алекс начи­нал свой день — а вста­вал он позд­но — с чте­ния The New York Times, поэто­му он все­гда был в кур­се всех собы­тий, и мы с ходу начи­на­ли обсуж­дать послед­ние ново­сти из Рос­сии.

Да и в Бостоне я ока­зал­ся в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни бла­го­да­ря Алек­су. Дело было так. Осе­нью 1992 года я был на кон­фе­рен­ции в Вашинг­тоне, и мои кол­ле­ги из Инсти­ту­та Вейц­ма­на ста­ли меня уго­ва­ри­вать, что­бы я пере­шел к ним. Я, в общем, не воз­ра­жал: в Рос­сии рабо­тать было уже прак­ти­че­ски невоз­мож­но, да и мои бли­жай­шие сотруд­ни­ки разъ­е­ха­лись. Так как летом 1992 года у меня слу­чил­ся обшир­ный инфаркт, мне необ­хо­ди­ма была опе­ра­ция коро­нар­но­го шун­ти­ро­ва­ния. У меня в то вре­мя была вре­мен­ная пози­ция distinguished visiting professor (не знаю, как ска­зать по-рус­ски) в Уни­вер­си­те­те шта­та Огайо в Колам­бу­се. Это обес­пе­чи­ва­ло мне, поми­мо при­лич­но­го жало­ва­нья, меди­цин­скую стра­хов­ку.

В тече­ние янва­ря 1993 года я в пожар­ном поряд­ке отчи­тал свой курс по струк­ту­ре ДНК, парал­лель­но про­хо­дя пред­опе­ра­ци­он­ное обсле­до­ва­ние, а 10 фев­ра­ля «был рас­по­рот», по выра­же­нию Брод­ско­го. Через месяц я уже давал семи­нар в Кор­нел­ле, а в апре­ле я посе­тил Рехо­вот, где дал семи­нар и вел пере­го­во­ры о воз­мож­ном пере­ба­зи­ро­ва­нии в Инсти­тут Вейц­ма­на.

Вско­ре я опять при­ле­тел в Шта­ты. Тут-то меня Алекс и разыс­кал по теле­фо­ну. Будучи чле­ном уче­но­го сове­та Инсти­ту­та Вейц­ма­на, он узнал, что там рас­смат­ри­ва­ет­ся моя кан­ди­да­ту­ра. «Мак­сим, вас дей­стви­тель­но мож­но пере­ма­нить из Моск­вы?» — спро­сил он. «Поче­му нет, — отве­тил я, — в Москве рабо­тать ста­ло прак­ти­че­ски невоз­мож­но». «Тогда я хочу, что­бы вы были в Бостоне», — тоном, не тер­пя­щим воз­ра­же­ний, заявил Алекс.

С пода­чи Алек­са со мной вско­ре свя­зал­ся Чарльз Кан­тор (Charles Cantor), кото­рый меня хоро­шо знал (у нас даже уже была сов­мест­ная пуб­ли­ка­ция) и кото­рый неза­дол­го до того пере­шел из Берк­ли в Бостон­ский уни­вер­си­тет (BU). Уже в июле я про­хо­дил интер­вью в BU, а в пер­вый день учеб­но­го года меня с мол­ние­нос­ной ско­ро­стью про­ве­ли через все необ­хо­ди­мые комис­сии и вру­чи­ли фор­маль­ное при­гла­ше­ние на долж­ность пол­но­го про­фес­со­ра.

Я не сомне­ва­юсь (хотя ниче­го не знаю об этом), что Алекс пугал BU тем, что, если они будут меш­кать, я сорвусь с их крюч­ка и уплы­ву в Вейц­ман. При­няв пред­ло­же­ние, я назна­чил нача­ло сво­ей рабо­ты там на 1 нояб­ря 1993 года и уехал в Моск­ву сда­вать дела: я был в то вре­мя зав­от­де­лом в Инсти­ту­те моле­ку­ляр­ной гене­ти­ки РАН и зав­ка­фед­рой в МФТИ. Я чуть не застрял в Москве, когда нача­лись раз­бор­ки с уча­сти­ем тан­ков меж­ду Ель­ци­ным и пар­ла­мен­том. Не пред­став­ляю, что бы было, если бы побе­ди­ла анти­се­мит­ская сво­лочь в лице Мака­шо­ва и сото­ва­ри­щей, а не Ель­цин. Чест­но гово­ря, я силь­но пере­пу­гал­ся, что застря­ну в Москве и мой пере­езд в Бостон сорвет­ся.

Вско­ре после того, как я обос­но­вал­ся в Бостоне, ко мне при­со­еди­ни­лась моя млад­шая сест­ра Мария. Мы посе­ли­лись в еврей­ском при­го­ро­де Босто­на Бруклайне. Точ­нее, это когда-то была ирланд­ская дерев­ня, там родил­ся Джон Кен­не­ди; но посте­пен­но ирланд­цы «рас­со­са­лись», и их место заня­ли пре­иму­ще­ствен­но евреи, мно­гие из кото­рых были недав­ни­ми имми­гран­та­ми из быв­ше­го СССР. Если Кем­бридж, где жил Алекс, — это север­ный при­го­род Босто­на, то Бруклайн — запад­ный. С само­го нача­ла Алекс и Джейн при­ня­ли живое уча­стие в нашей жиз­ни. Они регу­ляр­но при­гла­ша­ли нас на семей­ные празд­ни­ки.

Разу­ме­ет­ся, Алекс был на сто про­цен­тов ате­и­стом, и ника­ких еврей­ских рели­ги­оз­ных празд­ни­ков Ричи не отме­ча­ли, тем более что его жена Джейн не еврей­ка. Одна­ко на Christmas они соби­ра­лись всей семьей — все дети (их у Алек­са и Джейн чет­ве­ро) с женами/​мужьями и вну­ка­ми. Вот на эти поси­дел­ки нас с сест­рой и при­гла­ша­ли, наря­ду с про­сто вече­рин­ка­ми без осо­бо­го пово­да.

В рус­ской сре­де суще­ству­ет сте­рео­тип, что толь­ко рус­ские уме­ют по-насто­я­ще­му дру­жить, а ино­стран­цы-де народ черст­вый, и на насто­я­щую друж­бу они не спо­соб­ны. Есть даже раци­о­на­ли­за­ция это­го пред­став­ле­ния, что, мол, в Рос­сии в оди­ноч­ку не выжить, необ­хо­ди­ма помощь и под­держ­ка дру­зей. В этом есть своя прав­да, и на быто­вом уровне у рус­ских все­гда было гораз­до боль­ше при­чин дру­жить, чем у ино­стран­цев. Но ведь есть и совер­шен­но дру­гая потреб­ность в друж­бе, осно­ван­ная на том, что Сент-Экзю­пе­ри назвал «рос­ко­шью чело­ве­че­ско­го обще­ния».

Без­услов­но, дале­ко не каж­дый обла­да­ет спо­соб­но­стью (и потреб­но­стью) к тако­го рода друж­бе, это осо­бый дар. И надо ска­зать, что Алекс обла­дал этим даром в колос­саль­ном избыт­ке; по край­ней мере, мне дру­го­го тако­го чело­ве­ка не дове­лось знать ни в Шта­тах, ни в Рос­сии.

Круг обще­ния Алек­са был неве­ро­ят­но широ­ким. Он пере­зна­ко­мил меня с кучей науч­ных зна­ме­ни­то­стей — и мест­ных, бостон­ских, и заез­жих. Пред­став­ляя, он все­гда харак­те­ри­зо­вал меня одни­ми и теми же сло­ва­ми: “Maxim is keeping eye on DNA”. Не скрою, мне было при­ят­но это слы­шать

В наших отно­ше­ни­ях с Алек­сом был такой риту­ал. Я знал, что в вос­кре­се­нье после полу­дня я, если нет неот­лож­ных дел, дол­жен быть дома, что­бы не про­пу­стить зво­нок Алек­са. Он зво­нил все­гда на домаш­ний теле­фон — до самых послед­них дней, уже когда дав­но все зво­ни­ли друг дру­гу на мобиль­ни­ки. Алекс так и не осво­ил элек­трон­ную почту: вся­кая связь по ком­пью­те­ру шла толь­ко через его сек­ре­тар­шу. Так вот, мог раз­дать­ся зво­нок и в труб­ке нето­роп­ли­вый голос Алек­са: «Мак­сим, как насчет про­гу­лять­ся вокруг Све­же­го пру­да?» «С удо­воль­стви­ем! — отве­чал я. — Ско­ро буду».

Я пар­ко­вал­ся у дома Ричей, и мы на его огром­ном кадил­ла­ке (он за рулем) совер­ша­ли корот­кую поезд­ку к пру­ду, пар­ко­ва­лись и не спе­ша обхо­ди­ли пруд по пери­мет­ру в тече­ние часа, может, двух. Све­жий пруд (Fresh Pond) — это резер­ву­ар в Кем­бри­дже, из кото­ро­го дела­ет­ся водо­за­бор для снаб­же­ния все­го при­го­ро­да. Вода посту­па­ет по тру­бам отку­да-то изда­ле­ка, чуть ли не с Аппа­ла­чей. Мы гуля­ли и обсуж­да­ли всё на све­те — преж­де все­го нау­ку, конеч­но, но не толь­ко. Потом мы пили чай на кухне у Ричей, и бесе­да про­дол­жа­лась.

Когда Алек­са не ста­ло и его кол­ле­ги, дру­зья и мно­го­чис­лен­ные уче­ни­ки собра­лись на кон­фе­рен­цию в MIT почтить его память, прак­ти­че­ски каж­дый высту­пав­ший упо­ми­нал о его (или ее) про­гул­ках с Алек­сом вокруг Све­же­го пру­да. Каж­дое вос­кре­се­нье, если пого­да поз­во­ля­ла, Рич состав­лял спи­сок тех, с кем он хотел бы про­гу­лять­ся, и начи­нал их обзва­ни­вать, пока не нахо­дил парт­не­ра. Это поз­во­ля­ло Алек­су под­дер­жи­вать живой кон­такт с огром­ным коли­че­ством людей и дава­ло ему воз­мож­ность в пол­ной мере вос­поль­зо­вать­ся, для удо­вле­тво­ре­ния сво­ей нена­сыт­ной любо­зна­тель­но­сти, неве­ро­ят­ным науч­ным потен­ци­а­лом Босто­на. Когда-то подоб­ным сре­до­то­чи­ем науч­но­го потен­ци­а­ла была Москва, и я еще застал это вре­мя, так что могу срав­ни­вать. Но в отно­ше­нии Моск­вы этот пери­од рас­цве­та нау­ки дав­но в про­шлом.

Алекс был крест­ным отцом самой круп­ной меж­ду­на­род­ной кон­фе­рен­ции по био­мо­ле­ку­ляр­ным струк­ту­рам, орга­ни­зу­е­мой в июне по нечет­ным годам Уни­вер­си­те­том шта­та Нью-Йорк в Олба­ни вот уже без мало­го 40 лет. Пока мог, Алекс все­гда участ­во­вал в этих кон­фе­рен­ци­ях, на кото­рые при­ез­жа­ют мно­гие иссле­до­ва­те­ли из Рос­сии. Гвоз­дем нефор­маль­ной про­грам­мы кон­фе­рен­ции неиз­мен­но быва­ет Russian Party с вод­кой и тра­ди­ци­он­ны­ми рус­ски­ми закус­ка­ми, кото­рые при­во­зят из рус­ско­го мага­зи­на в Бостоне изра­иль­тя­нин Эду­ард Три­фо­нов и автор этих строк.

В самые послед­ние годы Алекс всё лето про­во­дил на даче на вос­пе­том Брод­ским Трес­ко­вом мысе (Cape Cod). Дача рас­по­ло­же­на в нача­ле мыса, в Вуд­схо­ле (Woods Hole), куда от Босто­на все­го пол­то­ра часа езды. Так что я пару раз за лето наве­щал Алек­са, тем более что на Кей­пе, как мы здесь назы­ва­ем Трес­ко­вый мыс, у меня куча рус­ских дру­зей. Имен­но там летом 2014-го я видел Алек­са в послед­ний раз. Дело в том, что осе­нью того года я уехал на sabbatical в Моск­ву, а вес­ну 2015-го про­вел в Изра­и­ле и вер­нул­ся в Бостон как раз к похо­ро­нам Алек­са.

Хотя Алекс был слаб физи­че­ски во вре­мя нашей послед­ней встре­чи, он, как все­гда, рас­спра­ши­вал меня обо всем. Он лежал на кушет­ке в гости­ной сво­ей скром­ной дачи, а я сидел в крес­ле, и мы дол­го бесе­до­ва­ли. Я рас­ска­зал ему о новом про­ры­ве в моле­ку­ляр­ной био­ло­гии — воз­ник­но­ве­нии мето­ди­ки редак­ти­ро­ва­ния гено­ма в живой клет­ке, и он про­сил меня при­слать ему соот­вет­ству­ю­щие ста­тьи.

Потом он вдруг ска­зал: «Мак­сим, как насчет немно­го про­гу­лять­ся?» «С удо­воль­стви­ем!» — отве­тил я. Опи­ра­ясь одной рукой о пал­ку и дер­жась вто­рой рукой за меня, Алекс мог мед­лен­но идти. Мы вышли из дома и про­шли немно­го туда и обрат­но, про­дол­жая бесе­ду. Так про­шла наша послед­няя про­гул­ка…

Мак­сим Франк-Каме­нец­кий,
про­фес­сор Бостон­ско­го уни­вер­си­те­та (США)
Бостон, 2015–2017


1 Про­жив мно­го лет в Аме­ри­ке, я при­вык всех рус­ско­го­во­ря­щих назы­вать рус­ски­ми, неза­ви­си­мо от их этни­че­ской при­над­леж­но­сти. Раз­ли­чие меж­ду «рус­ский» и «рос­сий­ский», такое зна­чи­мое в совре­мен­ной рос­сий­ской дей­стви­тель­но­сти, начи­сто исче­за­ет при пере­во­де на англий­ский: и то и дру­гое пере­во­дит­ся как Russian. В резуль­та­те в рус­ско­языч­ной сре­де в Аме­ри­ке мы назы­ва­ем рус­ски­ми всех, для кого рус­ский язык явля­ет­ся род­ным.

2 Франк-Каме­нец­кий М. Д. Он был счаст­ли­вым чело­ве­ком. С. 70–82.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

4 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Недопустимы спам, оскорбления. Желательно подписываться реальным именем. Аватары - через gravatar.com