«Помню свой ужас — ни на минуту у меня не было идеи, что теперь будет лучше»

Афиша фильма «Смерть Сталина»

Афи­ша филь­ма «Смерть Ста­ли­на»

Обсуж­де­ние в соци­аль­ных сетях и в СМИ отзы­ва Мини­стер­ством куль­ту­ры РФ про­кат­но­го удо­сто­ве­ре­ния у бри­тан­ско­го филь­ма «Смерть Ста­ли­на», поис­ки хотя бы какой-то его копии в Сети и обсуж­де­ние лен­ты теми, кто ее уже посмот­рел, вновь сде­ла­ли акту­аль­ны­ми вос­по­ми­на­ния о мар­те 1953 года. Пуб­ли­ку­ем рас­сказ Ревек­ки Фрум­ки­ной, тогда 21-лет­ней сту­дент­ки, о собы­ти­ях того вре­ме­ни, кото­ры­ми она поде­ли­лась на сай­те «05÷03÷53».

Осень-зима 1952/​1953 года — раз­гар антие­в­рей­ской кам­па­нии. Мама жила в ожи­да­нии, что за ней при­дут — как уже при­хо­ди­ли за мно­ги­ми вокруг — и всё на этом кон­чит­ся. Я это отча­сти пони­ма­ла и была испу­га­на, а к тому же у меня были и свои при­чи­ны боять­ся. Во-пер­вых, соб­ствен­ная исто­рия, свя­зан­ная с уни­вер­си­те­том — с вызо­ва­ми на парт­бю­ро фил­фа­ка и мно­го­чис­лен­ны­ми допро­са­ми в раз­ных ком­со­моль­ских и пар­тий­ных инстан­ци­ях. Меня и несколь­ких моих дру­зей обви­ня­ли в уча­стии в орга­ни­за­ции, есте­ствен­но, не суще­ство­вав­шей на самом деле. (Эта исто­рия завер­ши­лась выго­во­ром по ком­со­моль­ской линии, и один мамин друг — «боль­шой чело­век у совет­ской вла­сти» -мне ска­зал, что, раз уж мы полу­чи­ли выго­вор, ниче­го «тако­го» уже не будет, но я не пове­ри­ла).

Во-вто­рых, мно­гие из тех, кого уже поса­ди­ли, были не про­сто вра­ча­ми — кол­ле­га­ми мамы, но еще и близ­ки­ми дру­зья­ми роди­те­лей. К это­му момен­ту поса­ди­ли [Миро­на Семё­но­ви­ча и Веру Львов­ну] Вовси — бли­жай­ших дру­зей нашей семьи; они жили на нашей даче, пото­му что их дача сго­ре­ла.

В это же вре­мя маму еще и уво­ли­ли с рабо­ты, и было понят­но поче­му — пото­му что она еврей­ка. Семья дав­но уже жила в стра­хе. Зимой 1952 года папа мне ска­зал: «Я знаю, что ты ведешь днев­ник. Когда нас не будет дома, пожа­луй­ста, сожги его». Я взя­ла мед­ный под­нос от само­ва­ра, не без тру­да изо­рва­ла общую тет­радь и на этом под­но­се ее сожгла.

Вот это был фон — страх, что не сего­дня зав­тра. Я учи­лась на тре­тьем кур­се фил­фа­ка, и зимой 1953 учеб­но­го года, как все­гда после сес­сии, начи­на­лись сту­ден­че­ские кани­ку­лы. Мама была страш­но оза­бо­че­на тем, чтоб меня из горо­да куда-то выпих­нуть; поз­же я поня­ла, что она исхо­ди­ла из того, что за ней при­дут — и пусть это слу­чит­ся хотя бы в мое отсут­ствие, что­бы я это­го не виде­ла.

Об этом я тогда не дога­ды­ва­лась. В целом же отсут­ствие рефлек­сии по пово­ду все­го это­го я объ­яс­няю не столь­ко сво­ей дуро­стью, сколь­ко непред­ста­ви­мо­стью собы­тий тако­го рода. Ведь, выхо­дя из дома, мы не дума­ем, что попа­дем под маши­ну, хотя в боль­шом горо­де люди попа­да­ют под маши­ну каж­дый день.

Фото с сайта www.islingtongazette.co.uk. Коллективное селфи делает актер Джейсон Айзекс, блистательно сыгравший роль Г. К. Жукова

Фото с сай­та www.islingtongazette.co.uk. Кол­лек­тив­ное сел­фи дела­ет актер Джей­сон Айзекс, бли­ста­тель­но сыг­рав­ший роль Г. К. Жуко­ва

Если бы тогда у меня не был в раз­га­ре роман с чело­ве­ком, за кото­ро­го я через два года вышла замуж, думаю, что я про­сто повре­ди­лась бы рас­суд­ком, пото­му что года­ми жить в состо­я­нии еже­час­но­го стра­ха тяже­ло. С Юри­ем Арка­дье­ви­чем Раков­щи­ком я позна­ко­ми­лась летом 1952 года. Мы встре­ча­лись почти каж­дый день и в весь­ма осто­рож­ной фор­ме обсуж­да­ли собы­тия, свя­зан­ные с аре­ста­ми.

Про семью мое­го буду­ще­го мужа на тот момент я зна­ла очень мало, пото­му что он после­до­ва­тель­но всё это скры­вал. И ему было что скры­вать, пото­му что фак­ти­че­ски всю его семью раз­нес­ло в кло­чья, а зна­чи­тель­ную часть жиз­ни и он про­вел не совсем воль­ным чело­ве­ком… (Ю. А. Раков­щик вырос в горо­де Сво­бод­ном Амур­ской обла­сти, где рас­по­ла­га­лось управ­ле­ние Амур­ла­га. — Ред.)

Жены и дети осуж­ден­ных жили в посе­ле­ни­ях, где сво­бод­ных вооб­ще не было — были люди, кото­рые толь­ко что вышли и нику­да дви­нуть­ся даль­ше, чем эта тер­ри­то­рия, не мог­ли. Мой све­кор слу­жил в этой систе­ме кем-то вро­де про­ра­ба; не знаю кон­крет­но, чем он зани­мал­ся, но сре­ди его близ­ких дру­зей был, в част­но­сти, Геор­гий Дмит­ри­е­вич Мари­ен­гоф, о кото­ром в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях напи­сал Н. П. Анци­фе­ров. Они все сиде­ли в раз­ное вре­мя в раз­ных местах и в какой-то момент ока­за­лись вме­сте на Даль­строе.

Оче­вид­но, что чело­век, кото­рый вырос в горо­де Сво­бод­ном и в этой сре­де, дол­жен был быть более чем осто­рож­ным. Я очень хоро­шо пом­ню его фра­зу: «Нам часто кажет­ся, что неко­то­рые вещи совер­шен­но невоз­мож­ны, но они тем не менее слу­ча­ют­ся». Я пом­ню, что тогда он про­во­жал меня домой и мы сто­я­ли око­ло наших ворот на ули­це Горь­ко­го — по-мое­му, когда-то это был доход­ный дом Смир­но­ва, до вой­ны это был дом 29, а после он стал домом 11.

Я была дома, когда ста­ло извест­но о смер­ти Ста­ли­на. Какое это было чис­ло, я даже не знаю — кажет­ся, объ­яви­ли шесто­го, но в моих вос­по­ми­на­ни­ях это оста­ет­ся пятое мар­та. Это слу­чи­лось во вто­рой поло­вине дня, пото­му что дома был папа. Мы с ним оба в этот момент нахо­ди­лись на нашей ком­му­наль­ной кухне. В ком­на­те у нас была «тарел­ка», еще это назы­ва­лось репро­дук­тор, из чер­ной бума­ги; гром­кость в нем регу­ли­ро­ва­лась вин­ти­ком.

То ли папа сам услы­шал это сооб­ще­ние, то ли кто-то еще — не пом­ню. Пом­ню толь­ко свой ужас, пото­му что папа про­из­нес какие-то сло­ва пла­чу­щим голо­сом, в пря­мом смыс­ле сло­ва. Я до это­го нико­гда его пла­чу­щим не виде­ла — ни при каких обсто­я­тель­ствах. Вой­на же была, у него семья погиб­ла. А тут у него сорвал­ся голос, и он ска­зал что-то вро­де: «Что же теперь будет?»

Пом­ню свой ужас — ни на мину­ту у меня не было идеи, что теперь будет луч­ше, и ни от кого я таких идей тогда не слы­ша­ла.

Мы совер­шен­но не обсуж­да­ли буду­ще­го — при таком мас­шта­бе собы­тия буду­щее вооб­ще как-то бло­ки­ру­ет­ся. Вы може­те обсуж­дать что-то, что у вас уме­ща­ет­ся в голо­ве. А тут — небо обва­ли­лось. Могу ска­зать, что ниче­го хоро­ше­го я точ­но не ожи­да­ла, и роди­те­ли тоже.

Я чита­ла про людей, кото­рые уве­ря­ли, что они испы­та­ли чув­ство глу­бо­ко­го облег­че­ния, осво­бож­де­ния, что зеки были счаст­ли­вы. Я лич­но ниче­го из это­го не виде­ла и не слы­ша­ла, физи­че­ски не обща­лась ни с одним чело­ве­ком, кото­рый мне ска­зал бы такое и что­бы я ему при этом пове­ри­ла.

Не знаю, как объ­яс­нить свои тогдаш­ние чув­ства. Это как если бы вам сооб­щи­ли, что где-то око­ло Моск­вы обна­ру­жи­ли неве­ро­ят­ный про­вал зем­ли. И вы бы сиде­ли и гово­ри­ли: «Ну, это же еще 100 кило­мет­ров до нас». А дру­гие бы гово­ри­ли: «Что такое сего­дня 100 кило­мет­ров?

Я сей­час сяду в маши­ну и буду там через пол­то­ра часа. Вещи надо соби­рать!» Вот такая ана­ло­гия. Про­изо­шло чрез­вы­чай­ное собы­тие с неиз­вест­ным зна­ком, но без­услов­но угро­жа­ю­щее.

Вот это я и пом­ню по сей день: ощу­ще­ние кос­ми­че­ско­го несча­стья, обва­ла. Была чет­кая убеж­ден­ность, что будет, так ска­зать, неко­то­рый конец све­та. Без вся­кой рефлек­сии отно­си­тель­но того, из чего этот конец све­та дол­жен сло­жить­ся.

Надо заме­тить, что при­мер­но с осе­ни 1952 года у меня было ощу­ще­ние како­го- то надви­га­ю­ще­го­ся апо­ка­лип­си­са.

Пом­ню одну исто­рию неза­дол­го до мар­та 1953-го. Мы с роди­те­ля­ми жили в бель­эта­же — это высо­кий пер­вый этаж; под нами — жилой полу­под­вал. Во дво­ре, как все­гда, гуля­ли дети. И вот кто-то из детей бро­сил нам в окно комок тало­го гряз­но­го сне­га. Мама в состо­я­нии край­не­го воз­му­ще­ния выбе­жа­ла из подъ­ез­да как была, в фар­ту­ке, что­бы их при­стру­нить. И я, по-види­мо­му пони­мая общую уста­нов­ку, побе­жа­ла сле­дом, таща маму обрат­но и кри­ча: «Мама, ты что, хочешь, чтоб здесь был погром?!» (Мама роди­лась в 1897 году в Витеб­ской губер­нии и погро­мы успе­ла пере­жить.)

Из это­го слу­чая очень хоро­шо вид­но общее умо­на­стро­е­ние. Но ника­ких мыс­лей о том, что имен­но Ста­лин вино­ват в про­ис­хо­дя­щем, в аре­стах, в нагне­та­нии стра­ха. И вот в этой обста­нов­ке я слы­шу про смерть Ста­ли­на.

Москва устре­ми­лась на похо­ро­ны. И моя одно­каш­ни­ца Люся, при­над­ле­жав­шая к чис­лу моло­дых жен­щин, кото­рые вооб­ще любят ходить в раз­ные места, ска­за­ла: «Давай попро­бу­ем пой­ти тоже».

Я не пом­ню дета­лей, но пом­ню какое-то общее смя­те­ние: Сто­леш­ни­ков пере­улок со сто­ро­ны Совет­ской пло­ща­ди пере­го­ро­жен боль­ши­ми гру­зо­ви­ка­ми, чтоб народ не ломил­ся в оче­редь в Колон­ный зал.

Люся гово­рит, что под маши­ну мож­но под­лезть, а я созер­цаю эти коле­са и гово­рю, что нет, я не поле­зу.

По Твер­ской (т. е. по ули­це Горь­ко­го), как обыч­но, ходил транс­порт и ника­ких толп не было, а на Дмит­ров­ке было доволь­но мно­го наро­ду, но тоже ощу­ще­ния тол­пы при пово­ро­те со Сто­леш­ни­ко­ва я не при­по­ми­наю. Вез­де было мно­го мили­ции.

Юрий Арка­дье­вич жил на Боль­шой Дмит­ров­ке, по пра­вой сто­роне, меж­ду Сто­леш­ни­ко­вым и Камер­гер­ским, — веро­ят­но, в доме 13. Оче­редь в Колон­ный зал про­дви­га­лась как раз мимо его ворот, но ника­ко­го жела­ния при­со­еди­нить­ся к этой оче­ре­ди или идеи, что я долж­на при­сут­ство­вать при зна­чи­мом собы­тии, у меня не было. Юрий Арка­дье­вич вышел к Твер­ской со сво­им пас­пор­том, встре­тил меня и вме­сте со мной вер­нул­ся на Дмит­ров­ку, пока­зав пас­порт. Потом он про­во­дил меня до наших ворот «с гра­дус­ни­ком», пома­хи­вая сво­им пас­пор­том, и я ушла домой.

Вско­ре я узна­ла, что одна зна­ко­мая, Роза Вар­шав­ская, с кото­рой мы совсем недав­но встре­ча­лись в доме у Каж­да­нов на встре­че Ново­го года, попа­ла в дав­ку на Труб­ной. (А. П. Каж­дан был женат на тро­ю­род­ной сест­ре Юрия Арка­дье­ви­ча.)

В резуль­та­те она поте­ря­ла ребен­ка — толь­ко это я и узна­ла о дав­ке из пер­вых рук.

Стро­го гово­ря, сле­ду­ю­щее яркое собы­тие, о кото­ром я пом­ню, — это объ­яв­ле­ние по радио о том, что аре­сто­ван­ных «глав­ных» евреев-«отравителей» отпу­сти­ли всех сра­зу. Еще я пом­ню, что мама не зна­ла, как быть — позво­нить ли в этой свя­зи Вовси по теле­фо­ну; такая близ­кая семья, а ведь мама не позво­ни­ла Вере Львовне (жене Миро­на Семё­но­ви­ча), когда его аре­сто­ва­ли (ее аре­сто­ва­ли поз­же).

Вера Львов­на Вовси позво­ни­ла нам сама — это я пом­ню, пото­му что имен­но я сня­ла труб­ку. Сюжет с их осво­бож­де­ни­ем сам по себе я тоже не пом­ню, зная его зад­ним чис­лом по их же рас­ска­зам. Сле­ду­ю­щее поли­ти­че­ское собы­тие, кото­рое оста­лось в моей памя­ти, — это арест Берии, о кото­ром мы узна­ли не по радио, а из раз­го­во­ров. И это, в общем, всё.

Под­го­то­вил Андрей Курил­кин

Ори­ги­нал: 050353.ru/2013/04/21/frumkina/

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

2 комментария

  • Alex:

    Когда умер Бреж­нев, у меня было ощу­ще­ние, что ниче­го от это­го не изме­нит­ся. Но поче­му у меня было такое ощу­ще­ние, я не пом­ню. Во вся­ком слу­чае, в тех кру­гах, где я тогда вра­щал­ся, оно отнюдь не было все­об­щим.

  • Garrik:

    спа­си­бо, все вос­пом­ни­на­ния важ­ны!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Недопустимы спам, оскорбления. Желательно подписываться реальным именем. Аватары - через gravatar.com