Борис Дубин: культура как вызов

Александр Дмитриев

Алек­сандр Дмит­ри­ев

Ниже пуб­ли­ку­ет­ся пол­ная вер­сия ста­тьи (в бумаж­ной вер­сии и *.pdf дана сокра­щен­ная верия ста­тьи). 

Зна­че­ние Бори­са Дуби­на для оте­че­ствен­ной науч­ной сре­ды обу­слов­ле­но его уни­каль­ным двой­ным ста­ту­сом — вид­но­го социо­ло­га и талант­ли­во­го иссле­до­ва­те­ля куль­ту­ры, лите­ра­ту­ры в осо­бен­но­сти. Даже если к это­му доба­вить его заслу­ги вдум­чи­во­го, чут­ко­го и раз­но­сто­рон­не­го пере­вод­чи­ка поэ­зии, про­зы и эссе­и­сти­ки (пре­иму­ще­ствен­но ХХ века) — всё рав­но вый­дет при­бли­зи­тель­ный и одно­сто­рон­ний «спи­сок дости­же­ний», кото­рый никак не может быть све­ден к его обшир­ной биб­лио­гра­фии. Поче­му?

Вполне рас­про­стра­не­на мысль: чело­век боль­ше сво­их тво­ре­ний. И очень лег­ко истол­ко­вать явле­ние Дуби­на как «в первую оче­редь» лич­ност­ный фено­мен — ведь его огром­ное чело­ве­че­ское оба­я­ние, уча­стие и скром­ность были оче­вид­ны даже тем, кому не посчаст­ли­ви­лось знать его доста­точ­но близ­ко. Сам Борис Вла­ди­ми­ро­вич очень сдер­жан­но отно­сил­ся к пре­уве­ли­че­нию роли куль­тур­ных авто­ри­те­тов, гуру и на сво­ем опы­те, и по твор­че­ству важ­ных для него авто­ров (вро­де Бор­хе­са) пони­мал цен­ность дистан­ци­ро­ван­но­го, «все­го лишь» книж­но­го усво­е­ния куль­тур­ных и чело­ве­че­ских богатств — вне ситу­а­ции пря­мо­го кон­так­та.

Фото с сайта svoboda.org

Фото с сай­та svoboda.org

Когда мы гово­рим о чело­ве­че­ской состав­ля­ю­щей «фено­ме­на Дуби­на» — дело не толь­ко в уче­ни­ках и после­до­ва­те­лях, но в его мето­де соци­аль­но­го ана­ли­за куль­тур­ных явле­ний. Этот метод был и без­услов­но автор­ским — и откры­тым для раз­но­об­раз­но­го осво­е­ния, оспа­ри­ва­ния, твор­че­ско­го пере­не­се­ния на иные «ряды». Как социо­ло­гу ему уда­ва­лось сохра­нять и ана­ли­зи­ро­вать худо­же­ствен­ные спе­ци­фи­ку и осо­бость, напри­мер, сти­хов или музы­ки — не пре­вра­щая их в иллю­стра­ции обще­ствен­ных про­цес­сов, как это хоро­шо пока­зал в недав­ней ста­тье его уче­ник Борис Сте­па­нов [1].

Уход Бори­са Дуби­на озна­чал и пре­кра­ще­ние мно­го­лет­не­го и раз­но­сто­рон­не­го иссле­до­ва­тель­ско­го замыс­ла, не преду­смат­ри­ва­ю­ще­го ника­ко­го «под­ве­де­ния ито­гов». Сей­час, огля­ды­ва­ясь назад, мы можем попы­тать­ся ука­зать раз­ные, несхо­жие ори­ен­ти­ры его дея­тель­но­сти и попы­тать­ся выстро­ить — пусть и услов­ную, откры­тую для оспа­ри­ва­ния и пере­смот­ра, тра­ек­то­рию и логи­ку мыс­ли­тель­но­го пути Бори­са Дуби­на. Обоб­щен­ная кар­ти­на раз­ви­тия его идей рекон­стру­и­ро­ва­на ско­рее им самим в ряде интер­вью Любо­ви Бору­сяк или Ген­на­дию Баты­ги­ну — они будут и для нас одной из важ­ных точек отсче­та, а отнюдь не толь­ко источ­ни­ком полез­ной и важ­ной инфор­ма­ции.

Еще сту­ден­том фило­ло­ги­че­ско­го факуль­те­та МГУ в сере­дине 1960-х годов Дубин стал чле­ном полу­дис­си­дент­ско­го — сам фено­мен дис­си­дент­ства появит­ся вско­ре, после дела Синяв­ско­го — Дани­э­ля, — поэ­ти­че­ско­го объ­еди­не­ния СМОГ (Самое Моло­дое Обще­ство Гени­ев) [2].

Во вто­рой поло­вине 1970-х годов для пере­вод­чи­ка испа­но­языч­ных и поль­ских поэтов всё нача­лось со зна­ко­вой встре­чи с социо­ло­га­ми в сек­то­ре иссле­до­ва­ния чте­ния тогдаш­ней Ленин­ской биб­лио­те­ки. И начав­ша­я­ся рабо­та с социо­ло­ги­че­ски­ми дан­ны­ми, изу­че­ние репер­ту­а­ра про­вин­ци­аль­ных и сель­ских биб­лио­тек, коман­ди­ров­ки в реги­о­ны и обра­бот­ка коли­че­ствен­ной инфор­ма­ции не были ухо­дом в сто­ро­ну или обре­те­ни­ем про­ти­во­ве­са исход­ной куль­тур­ной изощ­рен­но­сти.

Эта рабо­та поз­во­ли­ла по-ино­му взгля­нуть на пре­зумп­ции и неиз­беж­ные огра­ни­че­ния, даже шоры, исход­но­го для «сво­ей сре­ды» фило­ло­ги­че­ско­го миро­ви­де­ния. И тогда обще­тео­ре­ти­че­ские поло­же­ния Юрия Лева­ды, кри­ти­че­ский под­ход Льва Гуд­ко­ва к осно­ва­ни­ям «чисто­го» лите­ра­ту­ро­вед­че­ско­го ана­ли­за, без­услов­но, спо­соб­ство­ва­ли про­яс­не­нию осно­ва­ний ана­ли­ти­че­ской рабо­ты само­го Бори­са Дуби­на.

Самой важ­ной тогда ста­ла под­го­тов­ка рефе­ра­тив­но­го, подроб­но­го и про­ду­ман­но выстро­ен­но­го биб­лио­гра­фи­че­ско­го спра­воч­ни­ка-обзо­ра «Кни­га, чте­ние, биб­лио­те­ка. Зару­беж­ные иссле­до­ва­ния по социо­ло­гии лите­ра­ту­ры» (1982). Биб­лио­гра­фия в усло­ви­ях поли­ти­че­ской и идей­ной цен­зу­ры была и одной из форм неза­ви­си­мой ана­ли­ти­че­ской рабо­ты. Борис Дубин и его соав­тор Лев Гуд­ков напи­са­ли для это­го спра­воч­ни­ка боль­шое ана­ли­ти­че­ское пре­ди­сло­вие «Лите­ра­ту­ра как соци­аль­ный инсти­тут». Оно уви­де­ло свет толь­ко в 1994 году, в пер­вой кни­ге зна­ме­ни­той серии «Науч­ная биб­лио­те­ка» изда­тель­ства «Новое лите­ра­тур­ное обо­зре­ние».

Загла­вие и кни­ги и «запре­щен­ной» ста­тьи рас­кры­ва­ет­ся сле­ду­ю­щим обра­зом: «Лите­ра­ту­ра опре­де­ля­ет­ся как соци­аль­ный инсти­тут, основ­ное функ­ци­о­наль­ное зна­че­ние кото­ро­го пола­га­ет­ся нами в под­дер­жа­нии куль­тур­ной иден­тич­но­сти обще­ства (соот­вет­ствен­но, в фик­са­ции функ­ци­о­наль­но спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ных норм и меха­низ­мов лич­ност­ной, а тем самым и соци­аль­ной иден­тич­но­сти)».

Язык функ­ци­о­на­лист­ской социо­ло­гии Тал­ко­та Пар­сон­са, общезна­чи­мый и для тогдаш­ней совет­ской нау­ки об обще­стве, поз­во­лил гово­рить не толь­ко о само­вос­про­из­вод­стве соци­у­ма, но и о слож­ном, про­ти­во­ре­чи­вом раз­но­об­ра­зии куль­тур­ных ори­ен­ти­ров, цен­но­стей и язы­ков групп, этот соци­ум состав­ля­ю­щих.

Уже в этой ран­ней рабо­те мож­но усмот­реть сле­ды буду­ще­го антро­по­ло­ги­че­ско­го пово­ро­та, осо­бен­но замет­но­го в куль­ту­ро­ло­ги­че­ской эссе­и­сти­ке Бори­са Дуби­на в 1990-е. Сло­во «эссе­и­сти­ка» не долж­но пони­мать­ся в смыс­ле чего-то нестро­го­го и почти сомни­тель­но­го по срав­не­нию с серьез­ны­ми тру­да­ми — напро­тив, речь идет о бле­стя­ще реа­ли­зо­ван­ной Дуби­ным воз­мож­но­сти куль­тур­тре­гер­ской рабо­ты, необ­хо­ди­мой после деся­ти­ле­тий совет­ских цен­зур­ных запре­тов и идео­ло­ги­че­ской индок­три­на­ции.

Позд­нее в интер­вью Любо­ви Бору­сяк Дубин гово­рил о сво­их инте­ре­сах так: «Я стал доволь­но мно­го пере­во­дить интел­лек­ту­аль­ной эссе­и­сти­ки, что­бы выра­ба­ты­ва­лось в язы­ке уме­ние гово­рить о раз­но­го рода фило­соф­ских, мета­фи­зи­че­ских, исто­ри­че­ских, социо­ло­ги­че­ских тон­ко­стях, то есть выра­ба­ты­вать новые воз­мож­но­сти для интел­лек­ту­аль­но­го рус­ско­го язы­ка. Это не были рабо­ты стро­го социо­ло­ги­че­ские — я почти это­го не пере­во­дил. Меня инте­ре­со­ва­ла в этом смыс­ле рабо­та над язы­ком обра­зо­ван­но­го сооб­ще­ства, рас­ши­ре­ние его и новые фор­мы. В Рос­сии ведь не очень попу­ляр­на была эссе­и­сти­ка. Хотя рус­ский роман и лома­ет все фор­мы клас­си­че­ско­го рома­на, но чистой эссе­и­сти­ки в Рос­сии доволь­но мало, посколь­ку с прин­ци­пом субъ­ек­тив­но­сти пло­хо­ва­то в Рос­сии. Субъ­ек­тив­ность нико­гда в этом смыс­ле не счи­та­лась круп­ным интел­лек­ту­аль­ным дости­же­ни­ем, не счи­та­лась чем-либо зна­чи­мым… Вот это была рабо­та на рас­ши­ре­ние язы­ко­во­го созна­ния, язы­ко­вых навы­ков рос­сий­ско­го интел­лек­ту­а­ла, рос­сий­ско­го обра­зо­ван­но­го чело­ве­ка» [3].

Соче­та­ние систе­ма­тич­но­сти и нюан­си­ров­ки дела­ло его рабо­ты узна­ва­е­мы­ми на фоне тру­дов всех талант­ли­вых участ­ни­ков груп­пы Юрия Лева­ды, а худо­же­ствен­ная наблю­да­тель­ность пере­вод­чи­ка и поэта — не меша­ла, а необ­хо­ди­мо допол­ня­ла и даже «остра­ня­ла», если вос­поль­зо­вать­ся извест­ным фор­ма­лист­ским поня­ти­ем, ана­ли­ти­че­скую про­ни­ца­тель­ность социо­ло­га. Пожа­луй, в этом каче­стве наи­бо­лее близ­кий при­мер из исто­рии социо­ло­гии – фигу­ра Геор­га Зим­ме­ля как авто­ра ори­ги­наль­ных фило­соф­ских тру­дов и очер­ков, где он интер­пре­ти­ро­вал раз­но­об­раз­ные чер­ты и даже нюан­сы пере­жи­ва­е­мой им модер­нист­ской эпо­хи и ее непо­вто­ри­мой куль­ту­ры. При­том цель­ность иссле­до­ва­тель­ско­го про­ек­та Бори­са Дуби­на не под­ле­жит сомне­нию.

В сере­дине 1980-х Дубин сбли­зил­ся с кру­гом участ­ни­ков Тыня­нов­ских чте­ний, про­во­ди­мых Мари­эт­той Ома­ров­ной Чуда­ко­вой на родине Юрия Тыня­но­ва, в латыш­ском Резекне (Режи­це). В отли­чие от семи­о­ти­ков из тар­тус­ко-мос­ков­ской шко­лы с их при­ма­том эсте­ти­че­ской само­до­ста­точ­но­сти, упор здесь делал­ся на широ­кий поход к куль­тур­ным фено­ме­нам, а в чис­ле участ­ни­ков были и сам Лот­ман, и вче­раш­ние аспи­ран­ты — буду­щие вид­ные фило­ло­ги 1990-х, и ори­ги­наль­ный тео­ре­тик кино и визу­аль­но­сти Миха­ил Ямполь­ский. 

От фор­ма­ли­стов, веро­ят­но, и идет инте­рес Дуби­на к фено­ме­ну самой «лите­ра­тур­но­сти» (Р. Якоб­сон); его инте­ре­со­ва­ло как соци­аль­но обу­слов­лен и опо­сре­до­ван меха­низм лите­ра­тур­ной выра­зи­тель­но­сти. Поче­му те или иные фор­мы, направ­ле­ния, «вещи» ста­но­вят­ся инте­рес­ны, зна­чи­мы для совре­мен­ни­ков и потом­ков, пере­хо­дя гра­ниц сво­их куль­тур и язы­ков или же напро­тив – оста­ва­ясь, «засты­вая» в них? Одним из пер­вых Дубин (сов­мест­но со Львом Гуд­ко­вым) пишет на стра­ни­цах «Тыня­нов­ских сбор­ни­ков» пери­о­да пере­строй­ки о фено­мене и «лите­ра­тур­ной куль­ту­ры» и идео­ло­гии лите­ра­ту­ро­цен­трич­но­сти в Рос­сии.

Сооснователи Левада-Центра Наталия Зоркая, Борис Дубин и Лев Гудков на Тыняновских чтениях, 1988 год. Из «Фейсбука» Н. Зоркой

Соос­но­ва­те­ли Лева­да-Цен­тра Ната­лия Зор­кая, Борис Дубин и Лев Гуд­ков на Тыня­нов­ских чте­ни­ях, 1988 год. Из «Фейс­бу­ка» Н. Зор­кой

С 1988 года Дубин стал вплот­ную рабо­тать в про­ек­тах ВЦИ­О­Ма под руко­вод­ством Юрия Лева­ды, — это была уже пол­но­мас­штаб­ная, без огляд­ки на цен­зур­ные усло­вия рабо­та по ана­ли­зу меня­ю­ще­го­ся обще­ствен­но­го мне­ния. И уже с нача­ла 1990-х обще­ствен­ный гра­дус иссле­до­ва­ний кол­лег Дуби­на был кри­ти­че­ским: несмот­ря на пере­ме­ну лозун­гов и при­ход новых куми­ров, как струк­ту­ры созна­ния, так и цен­но­сти (урав­ни­тель­ство, запрос на «силь­ную руку», подо­зри­тель­ное отно­ше­ние к чужа­кам) оста­ва­лись во мно­гом преж­ни­ми.

Это каса­лось и «про­сто­го совет­ско­го чело­ве­ка» (назва­ние кол­лек­тив­ной кни­ги лева­дов­цев 1993 года), и уста­но­вок интел­ли­ген­ции нача­ла 1990-х, и миро­воз­зре­ния пред­ста­ви­те­лей эли­ты 2000-х. Во всех этих иссле­до­ва­тель­ских про­ек­тах Дубин при­ни­мал самое непо­сред­ствен­ное уча­стие. Почти в духе «Вех» или даже Чаа­да­е­ва, но с важ­ной секу­ляр­ной и социо­ло­ги­че­ской пере­ори­ен­ти­ров­кой — речь шла о необ­хо­ди­мо­сти глу­бо­кой пере­ра­бот­ки про­шло­го, о пере­смот­ре соб­ствен­ных пред­став­ле­ний интел­ли­ген­ции о сво­ей роли и куль­тур­ных пре­ро­га­ти­вах, об осво­е­нии, пере­но­се в наш кон­текст раз­ных запад­ных идей и прак­тик.

И здесь нуж­но ска­зать сно­ва не толь­ко об ана­ли­ти­че­ском, но и о спе­ци­фи­че­ском пере­вод­че­ском талан­те Бори­са Дуби­на, кото­рый выхо­дил за пре­де­лы толь­ко пере­да­чи тек­стов, — речь шла и о внед­ре­нии новых смыс­лов, жан­ров, о сов­ме­ще­нии несхо­жих язы­ков, в том чис­ле науч­но­го и худо­же­ствен­но­го.

Дале­ко не слу­чай­ным было вни­ма­ние Дуби­на-пере­вод­чи­ка к твор­че­ству ори­ги­наль­но­го фран­цуз­ско­го исто­ри­ка Мише­ля де Сер­то (иезу­и­та и одно­вре­мен­но союз­ни­ка Бро­де­ля по шко­ле «Анна­лов»): «Меня инте­ре­со­ва­ли мыс­ли Сер­то о том, что такое исто­рия сего­дня, как она воз­мож­на, как мож­но стро­ить исто­ри­че­ский дис­курс, исто­ри­че­ское повест­во­ва­ние, где гра­ни­цы это­го, где исто­рик ста­но­вит­ся писа­те­лем. Ведь хочет он это­го или не хочет, но исто­рик вынуж­ден при­бе­гать к писа­тель­ским сред­ствам, что­бы выстро­ить исто­ри­че­ский рас­сказ. Как это­му поста­вить пре­дел, как кон­тро­ли­ро­вать эти вещи, то есть оста­вать­ся исто­ри­ком, даже если ты при­бе­га­ешь к нар­ра­тив­ным фор­мам» (из интер­вью Л. Бору­сяк [3]). Рабо­ты это­го пла­на (как и цикл очень инте­рес­ных ста­тей о Бор­хе­се) вошли в важ­ный сбор­ник Дуби­на, кото­рый при­мер­но на треть состо­ит из таких про­грамм­ных пере­во­дов «в погра­нич­ных жан­рах» [4].

Инте­рес к куль­тур­ной и лите­ра­тур­ной антро­по­ло­гии, к ситу­а­ции «чело­ве­ка на гра­ни» (отнюдь не исчер­пан­ной роман­ти­ка­ми или экзи­стен­ци­а­ли­ста­ми) стал новым иссле­до­ва­тель­ским сюже­том Дуби­на, кото­рый он после­до­ва­тель­но раз­ра­ба­ты­вал с нача­ла 2010-х годов уже вне непо­сред­ствен­ной свя­зи с рабо­та­ми Лева­да-Цен­тра.

Темой отдель­ной кни­ги стал сюжет о клас­си­ке, лите­ра­тур­ных кано­нах и пан­тео­нах — и об их про­ти­во­лож­но­сти. Мас­со­вая лите­ра­ту­ра и куль­ту­ра пред­ста­ет у Дуби­на вполне раз­ной: не толь­ко частью куль­ту­рин­ду­стрии (как у Адор­но) или иссле­до­ва­тель­ским вызо­вом для «касто­вой» фило­ло­гии, но порой и резер­ву­а­ром обнов­ле­ния «стер­тых» худо­же­ствен­ных форм, источ­ни­ком вдох­но­ве­ния для аван­гар­да. Он успел издать и пред­ста­вить пуб­ли­ке сбор­ник сво­их сти­хов и пере­во­дов «Пору­ка» (Изда­тель­ство Ива­на Лим­ба­ха, 2013). Отдель­но­го ана­ли­за заслу­жи­ва­ют пере­клич­ки идей Дуби­на и ита­лья­но-аме­ри­кан­ско­го социо­ло­га лите­ра­ту­ры Фран­ко Морет­ти, кото­ро­го он хоро­шо знал и о кото­ром напи­сал в «Новом лите­ра­тур­ном обо­зре­нии» в 2014 году, став­шем для него послед­ним.

И все-таки — оста­ет­ся вопрос: как сов­ме­щал­ся в герое ста­тьи социо­лог-ана­ли­тик и «чело­век пись­ма», после­до­ва­тель Лева­ды и пере­вод­чик Бор­хе­са? Любой из зна­то­ков тек­стов Дуби­на, навер­но, лег­ко ука­жет на меха­низ­мы опо­сре­до­ва­ния этих раз­ных полю­сов, край­них точек его чрез­вы­чай­но широ­ких, как может пока­зать­ся, инте­ре­сов. Эти сов­ме­ще­ния и «сты­ки» сами по себе все­гда его зани­ма­ли: сим­во­ли­ка иден­тич­но­сти и идео­ло­гия лите­ра­тур­ной куль­ту­ры, про­бук­сов­ка модер­ни­за­ции, мне­ния элит и ожи­да­ния «масс», нако­нец и преж­де все­го — куль­тур­ные нова­ции, про­ры­вы неред­ко забы­тых, но вос­кре­шен­ных в сло­ве или музы­ке оди­но­чек. Фан­та­сти­ка тек­ста и обще­ствен­ное вооб­ра­жа­е­мое. Уни­вер­саль­ной фор­му­лы или пред­уста­нов­лен­ной гар­мо­нии тут, конеч­но, нет — но есть и оста­ет­ся при­мер, кото­рый вдох­нов­ля­ет нас идти той доро­гой, кото­рая без Дуби­на была бы совсем иной.

Тому, кто (воз­мож­но, спра­вед­ли­во) жалу­ет­ся на без­вре­ме­нье, мож­но напом­нить о куда более душ­ных и без­вы­ход­ных эпо­хах и о пере­жи­тых Дуби­ным разо­ча­ро­ва­ни­ях дав­них и недав­них лет. И осо­бен­но цен­на в нем неухо­дя­щая при­вя­зан­ность к людям и сюже­там ничей­ной, погра­нич­ной тер­ри­то­рии — напри­мер, к восточ­но­ев­ро­пей­цам или лати­но­аме­ри­кан­цам. Впро­чем, и о жите­лях сто­лиц и мет­ро­по­ли­сов Борис Дубин писал с не мень­шей охо­той и вни­ма­ни­ем. Дело не в пре­иму­ще­ствах отста­ло­сти и даже не в гео­гра­фии как тако­вой, а в обострен­ном чув­стве сво­е­го места, вопре­ки этой ничей­но­сти и бла­го­да­ря ей — с пото­ком исто­рии и ему напе­ре­кор, в оди­ноч­ку, посре­ди ближ­них и даль­них.

Алек­сандр Дмит­ри­ев,
вед. науч. сотр. ИГИТИ им А. В. Поле­та­е­ва НИУ ВШЭ

1. Борис Дубин и рос­сий­ский про­ект социо­ло­гии куль­ту­ры /​/​ Обще­ствен­ные нау­ки и совре­мен­ность. 2015. № 6. С. 163–173.

2. Интер­вью Г. С. Баты­ги­на с Б. В. Дуби­ным. «Если мож­но назвать это карье­рой, пусть это будет карье­рой» /​/​ Социо­ло­ги­че­ский жур­нал. 2001. № 2. С. 121.

3. Интер­вью Л. Бору­сяк. Борис Дубин о вре­ме­нах Бор­хе­са и нача­ла социо­ло­гии /​/​ Полит.ру. 25 октяб­ря 2009 года.

4. Дубин Б. На полях пись­ма. Замет­ки о стра­те­ги­ях мыс­ли и сло­ва в ХХ веке. М.: Запас­ный выход /​ Emergency Exit, 2005.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *