Лингвист Сергей Лёзов: «Если всё было фигней – мы стали ближе к истине»

Линг­вист, пра­во­за­щит­ник, пере­вод­чик Сер­гей Лёзов рас­ска­зал спе­ци­аль­но­му кор­ре­спон­ден­ту «Тро­иц­ко­го вари­ан­та – Нау­ка» Алек­сею Огнё­ву о пожиз­нен­ном романе с фило­ло­ги­ей, позд­не­со­вет­ском дис­си­дент­стве, под­поль­ном пра­во­сла­вии и о том, чем апо­ло­ге­ти­ка отли­ча­ет­ся от сво­бод­но­го поис­ка.

Сер­гей Вла­ди­ми­ро­вич Лёзов — кан­ди­дат исто­ри­че­ских наук (дис­сер­та­ция «Исто­рия и гер­ме­нев­ти­ка в изу­че­нии Ново­го Заве­та»). С 1992 года пре­по­да­ет в РГГУ, в Инсти­ту­те восточ­ных куль­тур и антич­но­сти. Пере­во­дил на рус­ский кни­ги по бого­сло­вию и фило­со­фии XX века. Автор мно­го­чис­лен­ных работ по древ­не­ев­рей­ско­му, ара­мей­ско­му и аккад­ско­му язы­кам. Вхо­дил в ред­кол­ле­гию бюл­ле­те­ня «Экс­пресс-Хро­ни­ка» (1988–1990), в Мос­ков­скую Хель­синк­скую груп­пу (1989–1990)

– Нач­нем ab ovo: поче­му фило­ло­гия, поче­му древ­ние язы­ки, поче­му Новый Завет?

 – Когда мне было шесть лет, я – про­вин­ци­аль­ный маль­чик в Смо­лен­ске, в шести­де­ся­том году про­шло­го века – уже знал, что есть на све­те город Москва, там – Уни­вер­си­тет, а в нем фил­фак. Когда я вырас­ту, то поступ­лю на фил­фак, буду учить­ся, то есть эко­но­мить, жить на кефи­ре и хле­бе и поку­пать кни­ги у буки­ни­стов. А потом ста­ну фило­ло­гом и писа­те­лем. И всё сбы­лось!

– А кто повли­ял? Чем зани­ма­лись Ваши роди­те­ли?

– Они вра­чи, самые про­стые. Отец трав­ма­то­лог, а мама гине­ко­лог. Не знаю, кто повли­ял. Непо­нят­но. Я сам теря­юсь. Но я пом­ню, и мой друг дет­ства может под­твер­дить: в шесть лет я хотел стать «фило­ло­гом». (Сло­ва «линг­вист» я тогда ещё не знал; на самом деле, линг­ви­сти­ки в нынеш­нем смыс­ле тогда еще и не было.) Так всё и полу­чи­лось, но перед тем были годы стран­ствий. Я кон­чил шко­лу. По доро­ге у меня появи­лась пер­вая девуш­ка. Я решил: всё успею, – жизнь длин­ная, – и за ком­па­нию с девуш­кой решил посту­пать в меди­цин­ский инсти­тут.

– В Москве?

– В Смо­лен­ске же. Я посту­пил – девуш­ка зава­ли­ла физи­ку. А я посту­пал за ком­па­нию с ней, из кура­жа. Хоро­шо. Я отучил­ся семестр, сдал сес­сию, и мы с девуш­кой поеха­ли в Моск­ву погу­лять. А Москва… Тут нужен экс­курс. Меня вос­пи­ты­ва­ли пре­иму­ще­ствен­но бабуш­ка с дедуш­кой по отцов­ской линии. Они из кре­стьян Ниж­не­го Повол­жья: цер­ков­но-при­ход­ская в дет­стве, раб­фак в Воль­ске, Мос­ков­ский инсти­тут путей сооб­ще­ния (МИИТ), к кон­цу трид­ца­тых годов – высо­кие посты в Народ­ном комис­са­ри­а­те путей сооб­ще­ния. Дед, Павел Алек­се­е­вич, одно вре­мя заве­до­вал всем подвиж­ным соста­вом желез­ных дорог СССР, был заме­сти­те­лем Кага­но­ви­ча. (Дед рас­ска­зы­вал мне, что осе­нью 1940 года ока­зал­ся под бри­тан­ской бом­беж­кой в Бер­лине: он там был в соста­ве извест­но­го посоль­ства Моло­то­ва.) В 1944 году бабуш­ку, Люд­ми­лу Сер­ге­ев­ну, одну из двух-трех глав­ных жен­щин в моей жиз­ни, аре­сто­ва­ли по 58-ой ста­тье. В Бутыр­ках сле­до­ва­тель  выбил ей зубы «нага­ном», как она это назы­ва­ла: тре­бо­вал пока­за­ний на деда и его собу­тыль­ни­ков из боль­ших каби­не­тов, что­бы рас­крыть заго­вор. Бабуш­ка Люся, конеч­но, ниче­го не под­пи­са­ла. В ито­ге дед остал­ся на сво­бо­де, а бабуш­ке дали три года все­го (не под­пи­са­ла же ниче­го!), и сиде­ла она, из-за мало­го сро­ка, в Хов­рине, в лаге­ре при мин­ном заво­де, о нем Сол­же­ни­цын в «Архи­пе­ла­ге» не раз упо­ми­на­ет. (Теперь это Москва, я в тех кра­ях квар­ти­ру сни­мал, а бабуш­ка ко мне при­ез­жа­ла.) Ну, и попа­ла она под амни­стию 1945 года: если у кого срок до трех лет – амни­сти­ро­ва­ли неза­ви­си­мо от ста­тьи. Дедуш­ку пере­ве­ли с пони­же­ни­ем слу­жить в Таш­кент (и там детьми позна­ко­ми­лись мои роди­те­ли), и уже вско­ре после смер­ти Ста­ли­на бабуш­ку реа­би­ли­ти­ро­ва­ли, а деду дали воз­мож­ность вер­нуть­ся в Рос­сию, но не в Моск­ву: он выбрал Смо­ленск.

Так вот, Москва… В 1963 году бабуш­ка с дедуш­кой при­вез­ли девя­ти­лет­не­го меня в Моск­ву пока­зы­вать места сво­ей моло­до­сти, а отту­да – на теп­ло­хо­де в Ниж­нее Повол­жье, в их дет­ство. Быть может, имен­но для того, чтоб я сей­час об этом рас­ска­зал. Я пом­ню свои ужас и вос­торг на пер­роне Бело­рус­ско­го вок­за­ла, страх поте­рять­ся, но боль­ше вос­торг (ну, как во фран­цуз­ских рома­нах про про­вин­ци­а­ла и Париж): то, что я вижу – всё, это на всю жизнь. Коро­че, син­дром пона­е­хав­ше­го. И в тот лет­ний день 1963 года они мне пока­за­ли МИИТ – это вот тут, рядом с РГГУ, где я рабо­таю уже чет­верть века: Пло­щадь Борь­бы, памят­ник геро­ям «Москва-Петуш­ки» (может, един­ствен­ная удач­ная скульп­ту­ра в новей­шей исто­рии Моск­вы).  В общем, мне ста­ло ясно, что в этом горо­де я буду жить всю жизнь и умру…

Кад­ры из кино­филь­ма Мар­ле­на Хуци­е­ва «Мне два­дцать лет» (1965)

И вот на зим­них сту­ден­че­ских кани­ку­лах 1972 года, после пер­вой сес­сии, я при­е­хал в Моск­ву и понял: всё, хва­тит, бро­саю меди­цин­ский. Гово­рю маме: «Давай поучусь еще годи­ка два, потом на фил­фак». Она воз­ра­зи­ла вели­ко­душ­но: «Если так – пря­мо сей­час бро­сай». Я сдал всту­пи­тель­ные экза­ме­ны в авгу­сте, в три­фо­нов­ской Москве, затя­ну­той  дым­кой пожа­ров, но недо­брал один балл: не кон­чил сочи­не­ние. Я выбрал тему «Кон­цеп­ция народ­ной вой­ны в романе Тол­сто­го “Вой­на и мир”» и не рас­счи­тал, что за четы­ре часа надо выдать закон­чен­ный про­дукт. Обыч­но за такое ста­вят двой­ку, но мне поче­му-то поста­ви­ли трой­ку. Осталь­ное я сдал на пятер­ки, но бал­ла не хва­ти­ло. После это­го я вер­нул­ся домой, восем­на­дца­ти лет женил­ся на пер­вой люб­ви, и вско­ре меня при­зва­ли в  погран­вой­ска.

Я слу­жил с нояб­ря 1972 по январь 1975 года. Все эти годы (по сути дела четы­ре года меж­ду шко­лой и уни­вер­си­те­том) я был как закон­сер­ви­ро­ван­ный, киль­ка в соб­ствен­ном соку: по-насто­я­ще­му новые интел­лек­ту­аль­ные импуль­сы не посту­па­ли, пер­вый и послед­ний раз за жизнь. В армии я читал рус­скую лите­ра­ту­ру всю: от «Сло­ва о пол­ку Иго­ре­ве» до Евту­шен­ки. Бабуш­ка пере­сы­ла­ла мне «Лите­ра­тур­ную газе­ту», рус­скую и запад­ную клас­си­ку в огонь­ков­ских при­ло­же­ни­ях. (Я, конеч­но, пола­гал по неве­же­ству, что фило­ло­гия – это иссле­до­ва­ние лите­ра­ту­ры.) Мно­го читал там на англий­ском, со сло­ва­рем Мюл­ле­ра, в том чис­ле грам­ма­ти­ки, еще рабо­ты по рус­ской линг­ви­сти­ке, вот «Мор­фо­ло­гию» Вино­гра­до­ва про­чел. Но это всё кру­ти­лось вокруг под­го­тов­ки к экза­ме­нам, то есть глу­бо­ко не шло. Я вер­нул­ся в Смо­ленск в кон­це янва­ря 75-го и обна­ру­жил, что воз­люб­лен­ная (она же и жена) загу­ля­ла. Мы вско­ре раз­ве­лись, успев, одна­ко, родить дочь.

Ну, я сра­зу посту­пил на рус­ский фил­фак, на сей раз сдал всё на пятер­ки. Соб­ствен­но, это един­ствен­ное дости­же­ние в моей жиз­ни, кото­рым я был дово­лен син­хрон­но: при­е­хал из леса и посту­пил на фил­фак Мос­ков­ско­го импе­ра­тор­ско­го уни­вер­си­те­та. После послед­не­го экза­ме­на, по исто­рии, я пошел пить в обще­жи­тие на Мичу­рин­ском с кол­ле­га­ми-аби­ту­ри­ен­та­ми. Пьем мы, пьем, и вдруг я обна­ру­жи­ваю в кар­мане свой экза­ме­на­ци­он­ный лист, его у меня не забра­ли в кон­це всту­пи­тель­ной сес­сии по ошиб­ке. Еще не позд­но было, я побе­жал в стек­ляш­ку, в гума­ни­тар­ный кор­пус. Весь, нуж­но пола­гать, рас­хри­стан­ный вры­ва­юсь на экза­мен, про­тя­ги­ваю экза­ме­на­то­ру листок. Что-то лепе­чу: «Уже празд­ну­ем». Он посо­ве­то­вал мне про­ва­ли­вать быст­ро, тихо и осто­рож­но, пока не попал­ся и не про­пал. Мои четы­ре года стран­ствий висе­ли на волос­ке.

Кадр из кино­филь­ма Мар­ле­на Хуци­е­ва «Мне два­дцать лет» (1965)

 

– А где Вы слу­жи­ли?

– Я слу­жил в погран­вой­сках на Карель­ском пере­шей­ке, на гра­ни­це с Фин­лян­ди­ей, неда­ле­ко от Сор­та­ва­лы.

– И была воз­мож­ность читать?

– Была, была. Ну, не так про­сто, отча­сти за счет сво­е­го сна, но ниче­го дико­го в этом не было. На моей пол­ке тум­боч­ки был Мюл­лер и англий­ские кни­ги, рус­ские я доста­вал из чемо­да­на в кап­тер­ке. К тому же у нас у всех были авто­ма­ты с бое­вы­ми патро­на­ми, и, зна­чит, воз­мож­ность посто­ять за себя. Я пре­ду­пре­дил кой-кого, что готов ей вос­поль­зо­вать­ся при слу­чае. Это подей­ство­ва­ло.

Но глав­ным в те годы было ощу­ще­ние застоя, буд­то меня запер­ли в клет­ке. Вот я кру­чусь в кру­гу одних и тех же содер­жа­ний – и нику­да не про­дви­га­юсь, ниче­го не про­ис­хо­дит. Меня пре­сле­до­вал самый боль­шой страх моей жиз­ни: а вдруг не поступ­лю в Уни­вер­си­тет. Что, сно­ва всё это жевать-гото­вить­ся, вер­нуть­ся в Смо­ленск, где-то рабо­тать на необя­за­тель­ной рабо­те. Это боло­то, это не жизнь. Вот уже боль­ше соро­ка лет мне снят­ся кош­ма­ры на эту тему. Вот это за жизнь пер­вый и послед­ний страх, и един­ствен­ная побе­да.

Пер­вый год в Уни­вер­си­те­те я всё как сухая губ­ка погло­щал. Я счи­тал: это луч­шее место в мире. Но в нача­ле тре­тье­го семест­ра уже, види­мо, ста­ли запол­нять­ся резер­ву­а­ры. Ста­но­ви­лось непо­нят­но, для чего всё это нуж­но. Я стал чуть более вяло учить­ся. (Со вре­ме­нем я понял, что наше фил­фа­ков­ское обра­зо­ва­ние нику­да не годит­ся, и свое пре­по­да­ва­ние в РГГУ стро­ил отча­сти по оттал­ки­ва­нию.) И тут про­ис­хо­дит пер­вый интел­лек­ту­аль­ный пере­во­рот в моей жиз­ни. Пер­вый – пото­му что потом еще были срав­ни­мые. Он был не фило­ло­ги­че­ский. Мне попа­лась посыл­ка с кни­га­ми из ЦРУ. Там был набор джентль­мен­ский…

– Что зна­чит: «из ЦРУ»?

– «Из ЦРУ» зна­чит: из ЦРУ. При­е­ха­ли аме­ри­кан­цы на лет­ние кур­сы рус­ско­го язы­ка, при­вез­ли под­рыв­ные кни­ги. Они же их ско­рей не сами поку­па­ли, да и рус­ско­го не зна­ли.  Посыл­ка доста­лась мое­му сокурс­ни­ку и roommate по обще­жи­тию: он рабо­тал на лет­них кур­сах, ну и на КГБ рабо­тал, само собой, как спу­стя годы сам мне при­знал­ся. Сту­чал, коро­че, его завер­бо­ва­ли чуть ли не аби­ту­ри­ен­том. Ну, он и мне дал почи­тать-подер­жать. В короб­ке был стан­дарт­ный набор, клас­си­че­ский: «Архи­пе­лаг ГУЛАГ», толь­ко что вышед­шая кни­га Алек­сандра Зино­вье­ва «Зия­ю­щие высо­ты», «Бодал­ся теле­нок с дубом» и мно­гое дру­гое. Шел, напом­ню, 1976 год. Это всё были книж­ные новин­ки. Я про­чел их запо­ем, испол­нил­ся созна­ни­ем при­над­леж­но­сти к «рус­ской интел­ли­ген­ции» и необ­хо­ди­мо­стью «про­гнать боль­ше­ви­ков». Решил, что посвя­щу борь­бе оста­ток жиз­ни. Разу­ме­ет­ся, погиб­ну в лаге­ре. «Луч­ше в лаге­ре, чем быть выки­ну­тым в эми­гра­цию!»

Ниче­го из это­го, как Вы види­те, не слу­чи­лось (но, может, еще не позд­но?). Одна­ко тут насту­па­ет важ­ный момент в рас­ска­зе: мне в 22 года, как и в дет­стве, пред­став­ля­лось инту­и­тив­но само­оче­вид­ным, что чело­век стро­ит жизнь как реак­цию на посту­па­ю­щие интел­лек­ту­аль­ные вызо­вы, то есть меня­ет свою жизнь в ответ на эти вызо­вы. Ну, а чте­ние запре­щен­ной лите­ра­ту­ры – это как то, о чем гово­рит герой «Крей­це­ро­вой Сона­ты»: «Раз­ве мож­но играть в гости­ной сре­ди деколь­ти­ро­ван­ных дам это пре­сто? Сыг­рать и потом похло­пать, а потом есть моро­же­ное и гово­рить о послед­ней сплетне. Эти вещи мож­но играть толь­ко при извест­ных, важ­ных, зна­чи­тель­ных обсто­я­тель­ствах, и тогда, когда тре­бу­ет­ся совер­шить извест­ные, соот­вет­ству­ю­щие этой музы­ке важ­ные поступ­ки. Сыг­рать и сде­лать то, на что настро­и­ла эта музы­ка».

Сра­зу ста­ли обра­зо­вы­вать­ся свя­зи вокруг обме­на запре­щён­ной лите­ра­ту­рой. Я позна­ко­мил­ся и подру­жил­ся с исто­ри­ком Воло­дей При­бы­лов­ским, ныне покой­ным. Тогда он был сту­ден­том ист­фа­ка. В интер­вью «Ина­ко­мыс­ля­щая жизнь в эпо­ху зака­та раз­ви­то­го соци­а­лиз­ма» и сопут­ству­ю­щих текстах Воло­дя подроб­но опи­сы­ва­ет неко­то­рые обсто­я­тель­ства нашей жиз­ни в кон­це семи­де­ся­тых и раз­ные при­клю­че­ния, свя­зан­ные с наши­ми мек­си­кан­ски­ми девуш­ка­ми и КГБ. Поэто­му не буду их пере­ска­зы­вать.

Глав­ным интел­лек­ту­аль­ным содер­жа­ни­ем жиз­ни ста­ла борь­ба за смысл реаль­но­сти, идей­ное само­опре­де­ле­ние, поис­ки смыс­ло­вой кон­струк­ции. Преж­де все­го, это после­до­ва­тель­ное оттал­ки­ва­ние от все­го «совет­ско­го», в без­раз­дель­ной тол­ще кото­ро­го мы вырос­ли, кото­рое было для нас таким же «язы­ком», как и род­ной рус­ский. Вот Гер­ман Фейн писал в те годы в некро­ло­ге по Ана­то­лию Якоб­со­ну: «Как-то мы шли с ним по Ленин­ско­му про­спек­ту из шко­лы, где вме­сте рабо­та­ли, к наше­му обще­му дру­гу. Он ска­зал мне: “Видишь — вдоль тро­туа­ров колю­чая про­во­ло­ка?” Я не видел…». Мож­но ска­зать, что я учил­ся видеть вот эту незри­мую колю­чую про­во­ло­ку, как Толя Якоб­сон.

Мы ста­ли думать о том, есть ли какая-либо прав­да в марк­сиз­ме. Воло­дя при­та­щил отку­да-то «Main Currents of Marxism» Леше­ка Кола­ков­ско­го, все три тома. И еще под­бра­сы­вал мне про­дук­цию под­поль­ных «моло­дых соци­а­ли­стов» (груп­па Кудю­ки­на, Фади­на, Кагар­лиц­ко­го). Я напи­сал на их тео­ре­ти­че­ский сам­из­дат­ский жур­нал «Вари­ан­ты» раз­гром­ную рецен­зию, пра­во­ли­бе­раль­ную, в духе «Кон­ти­нен­та». Воло­дя пере­дал ее Пав­лу Кудю­ки­ну для пуб­ли­ка­ции, мою под­пись Воло­дя отре­зал. Но вско­ре «моло­дых соци­а­ли­стов» аре­сто­ва­ли, рецен­зия и сей­час, веро­ят­но, лежит в архи­ве НКВД. (Павел недав­но напи­сал в фейс­бу­ке, что рецен­зия ему тогда понра­ви­лась – ува­жи­тель­ным, пусть и кри­ти­че­ским, тоном.)


Встре­ча редак­то­ров сам­из­дат­ских жур­на­лов в квар­ти­ре Сер­гея Гри­го­рян­ца. 1988 год. Сто­ят (сле­ва напра­во): Кирилл Попов, Кирилл Под­ра­би­нек, Алек­сандр Под­ра­би­нек. Сидят: Сер­гей Гри­го­рянц, Сер­гей Лёзов

 

 И тут начи­на­ет­ся пово­рот к хри­сти­ан­ству – не для бес­смер­тия это­го деше­во­го (я не боюсь смер­ти), а в поис­ках смыс­ло­вой кон­струк­ции для сопро­тив­ле­ния. Ну вот, жизнь спу­стя, вес­ной 1999 года, у нас в РГГУ обсуж­да­ли мое избран­ное, «Попыт­ку пони­ма­ния». И Анюта Шма­и­на тогда заме­ти­ла, обид­но, но про­ни­ца­тель­но, что к хри­сти­ан­ству я при­ту­со­вал­ся ради борь­бы с совет­ской вла­стью. И я не один такой был, это поко­лен­че­ская чер­та. Даль­ше нача­лись уже внут­рихри­сти­ан­ские поис­ки и Fragestellungen (поста­нов­ка вопро­сов. – Ред.). Види­мо, это меня и спас­ло, то есть немно­го отвлек­ло от чисто поли­ти­че­ских тем, – точ­нее,  от чув­ства: может, и на сво­бо­де-то оста­вать­ся уже непри­лич­но. Ина­че я бы году в 1983 сел, и как бы я себя повел там, бог весть. Часто об этом думаю, отча­сти с созна­ни­ем вины за то, что это­го не слу­чи­лось. Мой бли­жай­ший друг нача­ла вось­ми­де­ся­тых, Олег Рад­зин­ский, сел по 70-й ста­тье в 1982 году, и на след­ствии про­явил себя неваж­но. 

– Вы уже окон­чи­ли уни­вер­си­тет?

– В 27 лет, в 1981 году, по спе­ци­аль­но­сти «роман­ская фило­ло­гия». С рус­ско­го отде­ле­ния я по ходу дела пере­шел на рома­но-гер­ман­ское, выучил испан­ский, ита­льян­ский и фран­цуз­ский.

– Ска­жи­те, пожа­луй­ста, тему дипло­ма.

 – «Субъ­ект­ная струк­ту­ра рома­на Досто­ев­ско­го “Бра­тья Кара­ма­зо­вы” и ее пере­да­ча в двух ита­льян­ских пере­во­дах».

– Что такое «субъ­ект­ная струк­ту­ра»? Пре­сло­ву­тая поли­фо­ния?

– Нет. Тер­мин я при­ду­мал сам. Речь идет о том, кому при­над­ле­жит дан­ный кусок тек­ста, дан­ное выска­зы­ва­ние: пер­со­на­жу, рас­сказ­чи­ку, все­ви­дя­ще­му авто­ру, либо они сов­ме­ща­ют­ся. Да, я вдох­нов­лял­ся Бах­ти­ным и «Поэ­ти­кой Ком­по­зи­ции» Бори­са Андре­еви­ча Успен­ско­го. Эту тему, семан­ти­ко-син­так­си­че­скую, мож­но счи­тать дале­ким под­сту­пом к тому, чем я зани­ма­юсь сей­час, к мор­фо­ло­ги­че­ской семан­ти­ке гла­го­ла.

– В «Бесах» сме­на точ­ки зре­ния осо­бен­но пара­док­саль­ная…

– Вот имен­но. Там рас­сказ­чик бега­ет, соби­ра­ет све­де­ния и узна­ет кое-что; потом он – бац! – и видит всё свер­ху, даже мыс­ли все про­чи­ты­ва­ет. Это прав­да. Я был тогда под силь­ным впе­чат­ле­ни­ем.

– Мы гово­ри­ли о Вашем обра­ще­нии…

– Да. Через какое-то вре­мя я ока­зал­ся в при­хо­де отца Алек­сандра Меня, – самый левый фланг мос­ков­ско­го пра­во­сла­вия, – где про­был два года, с 1982 по 1984. Там узна­ли, что я фило­лог. Меня спро­си­ли: «Может быть, ты хочешь участ­во­вать в пере­во­де Ново­го Заве­та?» Я ска­зал: «Ну, хочу». Вес­ной 1982 я стал учить древ­не­гре­че­ский. Вна­ча­ле сам, потом кон­суль­ти­ро­вал­ся у Вали Куз­не­цо­вой, кото­рая потом про­сла­ви­лась как пере­вод­чик Ново­го Заве­та. Мы с ней дру­жи­ли тогда. Поти­хонь­ку обра­зо­вал­ся кру­жок. В него вхо­ди­ли Сере­жа Тищен­ко, Женя Бара­ба­нов (тот самый, кто был связ­ным меж­ду Сол­же­ни­цы­ным и фран­цуз­ским посоль­ством), ну и мы с Валей. Я стал читать лите­ра­ту­ру по биб­ле­и­сти­ке – и почув­ство­вал вызов моей пра­во­слав­ной вере. Я решил: нуж­но всё пере­ва­рить и понять по-чест­но­му, отве­тить на вызов. Выучил немец­кий, стал читать Бульт­ма­на. Это направ­ле­ние завер­ши­лось уже в сле­ду­ю­щей жиз­ни, в 2004 году, когда вышел боль­шой одно­том­ник Бульт­ма­на под моей редак­ци­ей. (Про­сто дол­го валял­ся, Све­та Левит иска­ла день­ги на изда­ние.) Немец­кий я учил как мерт­вый язык, как латынь, ради тек­стов. Тупо по совет­ско­му само­учи­те­лю, с тек­стом про ножик Эрн­ста Тель­ма­на, Thälmanns Messer.

Про­те­стант­ский тео­лог Рудольф Бульт­ман

– Пол­но­стью само­сто­я­тель­но?

– Нет, вдво­ем с женой (это уже дру­гая жена, точ­ней тре­тья, но наша бесе­да ско­рей не о лич­ной жиз­ни). Учи­ли мы от забо­ра до обе­да, по часу в день. Через год я читал лите­ра­ту­ру по биб­ле­и­сти­ке сво­бод­но. Вдво­ем учить гораз­до инте­рес­нее. Мы были интел­лек­ту­аль­но очень близ­кие люди.

Изна­чаль­но моей зада­чей был, как я это сфор­му­ли­ро­вал, чест­ный ответ на вызов ради­каль­ной про­те­стант­ской биб­ле­и­сти­ки. Но для это­го нуж­но разо­брать­ся в пред­ме­те. Раз­би­рал­ся я, раз­би­рал­ся – и вдруг всё понял. Понял про ради­каль­ную биб­ле­и­сти­ку. Это пони­ма­ние выра­зи­лось в пас­са­же, кото­рым закан­чи­вал­ся мой доклад о Бульт­мане для квар­тир­ных чте­ний, мож­но ска­зать –под­поль­но­го пра­во­слав­но­го сало­на. Там ска­за­но: «Но глав­ный вопрос, воз­ни­ка­ю­щий при чте­нии Бульт­ма­на, я бы сфор­му­ли­ро­вал так: како­ва сверх­за­да­ча, каков послед­ний побу­ди­тель­ный сти­мул при реше­нии гер­ме­нев­ти­че­ской про­бле­мы? Такой сверх­за­да­чей может быть либо поиск ново­го пони­ма­ния, т. е. стрем­ле­ние зано­во понять содер­жа­ние тра­ди­ции, либо «оправ­да­ние веры отцов», стрем­ле­ние при­ве­сти реше­ние зада­чи к уже извест­но­му отве­ту, т.е. апо­ло­ге­ти­ка в дур­ном (на мой взгляд) смыс­ле это­го сло­ва. Отсю­да выте­ка­ет послед­ний вопрос: не быва­ет ли, что эти два сти­му­ла в пре­де­ле сов­па­да­ют, т. е. не обре­че­на ли хри­сти­ан­ская тео­ло­гия на «дур­ную» апо­ло­ге­ти­ку?»

Лёзов С.В. Попыт­ка пони­ма­ния. Избран­ные рабо­ты. М.-СПб.: Уни­вер­си­тет­ская кни­га, 1999

Что зна­чит «дур­ная»? Это зна­чит – бес­чест­ная. Вот я, допу­стим, зани­ма­юсь сей­час гла­го­лом в ара­мей­ском язы­ке. Я не знаю, к чему при­ду. У меня есть пред­ва­ри­тель­ные идеи, я рабо­таю – и вдруг гово­рю себе: «Лёзов, ты был козел. Это всё фиг­ня. Ура! Если всё было фиг­ней – зна­чит, мы бли­же к истине». Вся­кий раз, когда я чув­ствую себя иди­о­том, я раду­юсь. В первую секун­ду я испы­ты­ваю отча­я­ние и уста­лость, а потом вос­торг: полу­ча­ет­ся, мы с кол­ле­га­ми близ­ки к новым резуль­та­там. А тео­ло­гия устро­е­на ина­че. Там ответ изве­стен зара­нее, а реше­ние нуж­но подо­гнать к нему исхо­дя из тре­бо­ва­ний момен­та и ситу­а­ции. Это дру­гой тип интел­лек­ту­аль­ной дея­тель­но­сти. Я это­го не пони­мал, когда пус­кал­ся на дебют. Когда я при­шёл в хри­сти­ан­ство, я поче­му-то думал, что это поиск, иссле­до­ва­ние сво­е­го рода. Но это ско­рей обре­те­ние, за счет при­ня­тия ряда заве­до­мо про­из­воль­ных посы­лок и неве­ро­ят­ных допу­ще­ний. Это неин­те­рес­но. Как ост­ро­ум­но заме­тил мой друг фило­лог Яков Эйдель­кинд в рецен­зии на «Попыт­ку пони­ма­ния», в теку­щем хри­сти­ан­стве «утра­че­на мифо­ло­ге­ма поис­ка».  

– А что это за под­поль­ные сало­ны? Кто в них участ­во­вал?

 – Я застал эти собра­ния в нача­ле вось­ми­де­ся­тых годов. Те, кто был погру­жён в эту жизнь по-насто­я­ще­му,  – они стар­ше меня лет на десять-пят­на­дцать. В слу­чае при­хо­да отца Алек­сандра это были так назы­ва­е­мые «обще­ния». Пото­му что если гово­рить «общи­на» – это уже какая-то орга­ни­за­ция анти­со­вет­ская. Соби­ра­лись на квар­ти­рах, моли­лись, обща­лись. Я читал докла­ды по Ново­му Заве­ту. В 1984 году испол­ни­лось 100 лет со дня рож­де­ния Бульт­ма­на. Женя Бара­ба­нов пред­ло­жил про­ве­сти серию гастро­лей. Он под­го­то­вил доклад, я под­го­то­вил доклад, и еще два чело­ве­ка: Алё­ша Гри­го­рьев (его пере­во­ды вошли в том Бульт­ма­на 2004 года) и Серё­жа Тищен­ко. «Гастро­ли» вклю­ча­ли в себя три ите­ра­ции по четы­ре вече­ра: каж­дый вечер – по докла­ду. Народ пра­во­слав­ный под­тя­ги­вал­ся: каж­дый вечер десять-пят­на­дцать слу­ша­те­лей.

Про­то­и­е­рей Алек­сандр Мень

 

– Это были люди с выс­шим обра­зо­ва­ни­ем?

– Да, интел­ли­гент­ная моло­дежь была в нашем «обще­нии». Была девуш­ка – музы­кант, маль­чик – выпуск­ник ИнЯ­за… Андрю­ша Ерё­мин, гла­ва наше­го «обще­ния», – с выс­шим тех­ни­че­ским обра­зо­ва­ни­ем. Он потом рабо­тал сек­ре­та­рем отца Алек­сандра, в пере­строй­ку, а затем опуб­ли­ко­вал его био­гра­фию: «Пас­тырь на рубе­же веков». В новей­шее вре­мя про­мыш­лял как «пра­во­слав­ный пси­хо­те­ра­певт» (сла­ва богу, не сто­ма­то­лог). Очень глу­пый юно­ша. 

– Как Вы поки­ну­ли при­ход?

 – Одна­жды я при­шёл на испо­ведь, и отец Алек­сандр ска­зал: «Серё­жа, мы не на Восто­ке, но я для Вас как гуру». При всей одур­ма­нен­но­сти, я поду­мал: «А мне нужен гуру? Мне уже трид­цать лет». И боль­ше туда не ходил. Но еще почти десять лет вос­при­ни­мал я себя как хри­сти­а­ни­на, вкла­ды­вал в это какой-то смысл. И зна­е­те что?  В хри­сти­ан­ский пери­од сама воз­мож­ность твор­че­ства для меня нача­лась лишь вме­сте с сомне­ни­ем и отри­ца­ни­ем. Поиск воз­мо­жен, когда есть вопрос. (Так же обсто­я­ло дело и с  интел­лек­ту­аль­ным само­опре­де­ле­ни­ем в семи­де­ся­тые годы, о чем я толь­ко что гово­рил.) Свою хри­сти­ан­скую эссе­и­сти­ку я сра­зу начал с кри­ка, раз­ме­же­ва­ния, раз­ры­ва. Для меня это пер­вич­ный импульс интел­лек­ту­аль­ной дея­тель­но­сти: стрем­ле­ние нечто уяс­нить и, если нуж­но, рас­стать­ся.

 – Вот Вы рас­ска­за­ли об идей­ной подо­пле­ке. А насколь­ко Ваше обра­ще­ние в хри­сти­ан­ство вли­я­ло на повсе­днев­ную жизнь? Серд­це Ваше не смяг­чи­лось? Вы при­ни­ма­ли уча­стие в бла­го­тво­ри­тель­но­сти? Под­став­ля­ли левую щеку в кон­флик­тах?

– Нет, ско­рее нет. Всё про­ис­хо­ди­ло в чисто идео­ло­ги­че­ской обла­сти. И жре­цом я стать нико­гда не хотел.

Сер­гей Лёзов в 1986 году

– Теперь рас­ска­жи­те, пожа­луй­ста, как вышел новый пере­вод кано­ни­че­ских Еван­ге­лий с Вашей всту­пи­тель­ной ста­тьей.

 – Когда я окон­чил уни­вер­си­тет в 1981 году, то сумел рас­пре­де­лить­ся учи­те­лем испан­ско­го и ита­льян­ско­го в 127-ю вечер­нюю шко­лу, под нога­ми гости­ни­цы «Минск», в Дег­тяр­ном пере­ул­ке. Там были твор­че­ские клас­сы с осо­бым режи­мом, дети из ансам­блей, они пля­са­ли и пели. Амби­ци­оз­ный дирек­тор шко­лы создал центр допол­ни­тель­но­го обра­зо­ва­ния взрос­лых, ко мне при­хо­ди­ли учить­ся моло­дые люди с выс­шим обра­зо­ва­ни­ем, тоже быва­ло обме­ни­ва­лись анти­со­вет­чи­ной. Парал­лель­но я пре­по­да­вал испан­ский язык поча­со­ви­ком в Инсти­тут науч­ной инфор­ма­ции по обще­ствен­ным нау­кам (ИНИОН), куда меня устро­и­ла науч­ная руко­во­ди­тель­ни­ца мое­го дипло­ма, Татья­на Бори­сов­на Али­со­ва.

У меня учил­ся тот самый Воло­дя Кули­сти­ков, кото­рый в наше вре­мя воз­гла­вил НТВ. Он тогда был млад­шим науч­ным сотруд­ни­ком в отде­ле госу­дар­ства и пра­ва в ИНИ­ОНе, где рабо­тал и Юра Пиво­ва­ров. Когда один из сотруд­ни­ков в отде­ле умер, Кули­сти­ков вспом­нил про меня, и мне пред­ло­жи­ли место редак­то­ра. А в 127 шко­ле обста­нов­ка для меня ухуд­ша­лась. В 127 шко­ле пре­по­да­вал мой друг Олег Рад­зин­ский, мы с ним вме­сте чита­ли детям лек­ции про Сол­же­ни­цы­на у меня на съем­ной квар­ти­ре, и даже аги­та­ци­он­ную листов­ку для школь­ни­ков соста­ви­ли. Его вско­ре поса­ди­ли по делу груп­пы «Дове­рие», а мне ста­ли при­хо­дить повест­ки в КГБ, в Лефор­то­во если не оши­ба­юсь. Я конеч­но не ходил. Одна­жды чеки­сты при­шли в шко­лу, попро­си­ли дирек­то­ра из его соб­ствен­но­го каби­не­та, ста­ли меня допра­ши­вать. Кому это понра­вит­ся? Меня ста­ли гнать из шко­лы. Я борол­ся: ещё не про­шло трех лет после рас­пре­де­ле­ния (тогда были стро­гие поряд­ки). Тут как раз Кулист зво­нит, пред­ла­га­ет новую рабо­ту. Моих похож­де­ний никто не заме­тил при пере­хо­де на новую рабо­ту. Как гово­рил Юра Пиво­ва­ров, дирек­тор ИНИ­О­На Вино­гра­дов сам был гэби­стом.  

Инсти­тут науч­ной инфор­ма­ции по обще­ствен­ным нау­кам

Когда я в пер­вый раз при­шёл в отдел госу­дар­ства и пра­ва, на новое рабо­чее место (это зда­ние на Яки­ман­ке), то застал сле­ду­ю­щую кар­ти­ну: Юра Пиво­ва­ров, моло­дой, кра­си­вый и уса­тый, сто­ит в клу­бах сига­рет­но­го дыма, попой опи­ра­ясь о свой рабо­чий стол, стря­хи­ва­ет пепел и мол­вит: «А я счи­таю, что “Док­тор Жива­го” – самый хри­сти­ян­ский роман в рус­ской лите­ра­ту­ре!» Его слу­ша­ют Кулист и Юлий Лаза­ре­вич Атли­ван­ни­ков, – как мне объ­яс­ни­ли, про­ва­лив­ший­ся гэбист­ский «рези­дент», кото­ро­го отпра­ви­ли в ИНИОН в каче­стве сине­ку­ры  – дожи­вать. Это декабрь 1983 года, у вла­сти Андро­пов, на ули­цах Моск­вы днем ловят про­хо­жих, укреп­ля­ют тру­до­вую дис­ци­пли­ну.

Номер со ста­тьей С.В.Лёзова «Воз­рож­де­ние как путь к пре­да­тель­ству»

В ИНИОН я при­шёл уже посре­ди ново­за­вет­ных заня­тий, уже непло­хо читал гре­че­ский текст и зани­мал­ся немец­ким, вско­ре был в состо­я­нии читать и рефе­ри­ро­вать немец­кие кни­ги. В шко­ле я полу­чал 100 руб­лей, на новом месте сра­зу 140 плюс над­бав­ка за два язы­ка – огром­ные день­ги. Я уже гото­вил­ся идти после изгна­ния из шко­лы в двор­ни­ки-сто­ро­жа, а тут – бац! – сра­зу ска­чок в соци­аль­ном поло­же­нии. И в моем рас­по­ря­же­нии ока­за­лась биб­лио­те­ка ИНИ­О­На, глав­ная гума­ни­тар­ная биб­лио­те­ка стра­ны. Там было мно­го стан­дарт­ной лите­ра­ту­ры по Ново­му Заве­ту и древ­не­му иуда­из­му. Если нуж­но, мож­но пой­ти в спе­ц­хран Ленин­ки. Я лег­ко выпол­нял нор­му – редак­ти­ро­вал, рефе­ри­ро­вал тек­сты на англий­ском, испан­ском, а вско­ре и немец­ком, а в основ­ном зани­мал­ся «в стол» еван­ге­ли­я­ми и интел­лек­ту­аль­ной исто­ри­ей новей­ше­го про­те­стан­тиз­ма. Когда идео­ло­ги­че­ские пре­пят­ствия на рубе­же 1990-х годов пали, я сра­зу опуб­ли­ко­вал в тол­стых жур­на­лах и «Вопро­сах фило­со­фии» кучу все­го накоп­лен­но­го, а частич­но опуб­ли­ко­ван­но­го на Запа­де, в мюн­хен­ском анти­ком­му­ни­сти­че­ском жур­на­ле «Стра­на и мир».

И тут Алек­сандр Мень отвел Валю Куз­не­цо­ву в редак­цию жур­на­ла «Совет­ское восто­ко­ве­де­ние». Там она опуб­ли­ко­ва­ла пер­вый вари­ант сво­е­го пере­во­да Еван­ге­лия от Мар­ка. Потом Валя пошла в изда­тель­ство «Восточ­ную лите­ра­ту­ру», к Сер­гею Сер­ге­е­ви­чу Цель­ни­ке­ру, кото­рый тогда заве­до­вал редак­ци­ей «Памят­ни­ков пись­мен­но­сти Восто­ка» (так назы­ва­е­мая «чер­ная серия»). Валя позва­ла Сере­жу Тищен­ко и меня, и мы ста­ли гото­вить ком­мен­ти­ро­ван­ное изда­ние ново­го пере­во­да кано­ни­че­ских еван­ге­лий. Я напи­сал обшир­ное вве­де­ние, мы с Сере­жей – сопро­во­ди­тель­ные ста­тьи к каж­до­му из еван­ге­лий по еди­ной схе­ме. На насто­я­щие ком­мен­та­рии нас не хва­ти­ло, это была бы рабо­та на деся­ти­ле­тие. (Сер­гей Сер­ге­е­вич Аве­рин­цев заме­тил в рецен­зии, что чита­те­лю не хва­та­ет пол­но­цен­но­го ком­мен­та­рия, и был прав, конеч­но.) Цель­ни­кер заду­мы­вал эту кни­гу как ком­мер­че­скую затею, пред­по­ла­гал сто­ты­сяч­ный тираж. Ну, зна­е­те, вся эта пере­стро­еч­ная шту­ка, инте­рес к рели­гии, теле­про­по­вед­ни­ки. Но тут слу­чил­ся август 1991 года, а затем паде­ние совет­ско­го мас­шта­ба цен. Верст­ка «Кано­ни­че­ских еван­ге­лий» была гото­ва в нача­ле 1992 года, и я всё спра­ши­вал у Цель­ни­ке­ра, когда кни­га вый­дет. Он мял­ся, нако­нец ска­зал оче­вид­ное: теперь изда­ние будет убы­точ­ным. Я спро­сил, а сколь­ко надо, чтоб вый­ти по нулям со скром­ным тира­жом? Он ска­зал, шесть­сот дол­ла­ров. И я на сле­ду­ю­щий день (дело было летом 1992 года) при­нес эти шесть бума­жек.

Кано­ни­че­ские еван­ге­лия. М.: Восточ­ная лите­ра­ту­ра, 1992

– Отку­да?

– А я тогда уже наве­щал Север­ную Кали­фор­нию и там давал гастро­ли по про­те­стант­ским при­хо­дам и сина­го­гам в сво­ем каче­стве про­грес­сив­но­го пра­во­слав­но­го, полу­чал гоно­ра­ры. И вот Цель­ни­кер сде­лал проб­ный тираж: 4,5 тыс. экзем­пля­ров. Тираж доволь­но быст­ро рас­ку­пи­ли, и потом допе­ча­та­ли еще 25 тыс., они уже мед­лен­нее про­да­ва­лись, но разо­шлись тоже. И вот когда 30 декаб­ря 1992 года я вез домой на так­си с Цвет­но­го буль­ва­ра 100 экзем­пля­ров этой чер­ной книж­ки, то ска­зал себе: «Лёзов, всё, теперь ты можешь спо­кой­но уме­реть: ты ска­зал прав­ду рус­ско­му наро­ду про Еван­ге­лие».

– Сколь­ко Вам было лет?

– Трид­цать восемь. Я потом достре­лял по этой мише­ни. Выпу­стил одно­том­ник Бульт­ма­на, одно­том­ник Тил­ли­ха, пере­вод­ную хре­сто­ма­тию «Соци­аль­но-поли­ти­че­ское изме­ре­ние хри­сти­ан­ства»: под­бор­ка клас­си­че­ских тек­стов из совре­мен­ной хри­сти­ан­ской тео­ло­гии, и ещё кое-что. Да, книж­ку «Исто­рия и гер­ме­нев­ти­ка в изу­че­нии Ново­го Заве­та». Отстре­лял­ся. Даль­ше в этой сфе­ре мне делать было нече­го. И вдруг я пере­шёл на семит­ские язы­ки. Это вышло само собой, я почти что не заме­тил. Зна­е­те, это как с любо­вью к жен­щине: ты сна­ча­ла что-то чув­ству­ешь и всту­па­ешь в бой, а потом уже дума­ешь, как теперь быть…

Про­дол­же­ние сле­ду­ет…

Сер­гей Лёзов
Бесе­до­вал Алек­сей Огнёв

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Один комментарий

  • BC:

    Я не понял, чем здесь гор­дит­ся автор. Если бабуш­кой и дедуш­кой, то он не про­сла­вил их.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Недопустимы спам, оскорбления. Желательно подписываться реальным именем. Аватары - через gravatar.com