Памяти Сергея Бочарова

Сер­гей Геор­ги­е­вич Боча­ров (10 мая 1929 года, Москва — 6 мар­та 2017 года, Москва). В 1951 году окон­чил фило­ло­ги­че­ский факуль­тет МГУ, кан­ди­дат фило­ло­ги­че­ских наук (1956, дис­сер­та­ция «Пси­хо­ло­ги­че­ский ана­лиз в сати­ре»). Уче­ник М. М. Бах­ти­на. С 1956 года — науч­ный сотруд­ник Инсти­ту­та миро­вой лите­ра­ту­ры РАН. Автор книг: «Роман Л. Тол­сто­го Вой­на и мир» (1963, 1971, 1978, 1987), «Поэ­ти­ка Пуш­ки­на» (1974), «О худо­же­ствен­ных мирах» (1985), «Сюже­ты рус­ской лите­ра­ту­ры» (1999), «Пуш­кин. Крат­кий очерк жиз­ни и твор­че­ства» (в соав­тор­стве с И. З. Сурат, 2002), «Фило­ло­ги­че­ские сюже­ты» (2007), «Гене­ти­че­ская память лите­ра­ту­ры» (2012), «Веще­ство суще­ство­ва­ния» (2014). В фоку­се вни­ма­ния иссле­до­ва­те­ля были А. С. Пуш­кин, Н. В. Гоголь, Е. А. Бара­тын­ский, Л. Н. Тол­стой, Ф. М. Досто­ев­ский, К. Н. Леон­тьев, А. П. Пла­то­нов, В. Ф. Хода­се­вич, М. М. Бах­тин.

Вхо­дил в ред­кол­ле­гии Ака­де­ми­че­ско­го пол­но­го собра­ния сочи­не­ний А. С. Пуш­ки­на (Пуш­кин­ский Дом, Санкт-Петер­бург), Н. В. Гого­ля (ИМЛИ, Москва), сло­ва­ря «Рус­ские писа­те­ли 1800–1917» (изда­тель­ство «Боль­шая Рос­сий­ская энцик­ло­пе­дия»), член ред­кол­ле­гии жур­на­ла «Вопро­сы лите­ра­ту­ры» и обще­ствен­но­го сове­та жур­на­ла «Новый мир».

Лау­ре­ат пре­мии фон­да «Лите­ра­тур­ная мысль» (1995), пре­мии жур­на­ла «Новый мир» (1999), Новой Пуш­кин­ской пре­мии (2006), Лите­ра­тур­ной пре­мии Алек­сандра Сол­же­ни­цы­на (2007).

Александр Марков, зам. декана факультета истории искусства РГГУ, вед. науч. сотр. МГУАлек­сандр Мар­ков,
зам. дека­на факуль­те­та исто­рии искус­ства РГГУ, вед. науч. сотр. МГУ:

Лите­ра­ту­ро­вед часто делит свою дея­тель­ность на два «эта­жа»: неви­ди­мая для всех рутин­ная рабо­та, мучи­тель­ные изыс­ка­ния в биб­лио­те­ках и архи­вах, и види­мый верх­ний этаж бли­ста­тель­но­го или хотя бы глад­ко­го изло­же­ния. Но такие фило­ло­ги, как Тыня­нов, Лот­ман или Боча­ров, сра­зу пус­ка­ли чита­те­ля в цех, пока­зы­вая и как они дости­га­ют резуль­та­та, и како­во достичь резуль­та­та. Биб­лио­теч­ный труд явлен тогда частью фило­ло­ги­че­ско­го выска­зы­ва­ния: не толь­ко пол­ки про­чи­тан­но­го, но и сама про­ра­бот­ка про­чи­тан­но­го, само вни­ма­ние, соб­ствен­ное пони­ма­ние сто­ит за каж­дой фра­зой. Это дей­стви­тель­но ост­ро­умие на кон­чи­ке пера; толь­ко не ост­ро­умие писа­те­ля-сти­ли­ста, с его пре­льща­ю­щей чита­те­лей необя­за­тель­но­стью, но ост­ро­умие пыт­ли­во­го иссле­до­ва­те­ля, кото­рый не тре­бу­ет оста­нав­ли­вать­ся на «люби­мых» сло­вах или обра­зах, но сво­бод­но дви­жет­ся в мире лите­ра­ту­ры.

Имен­но со сло­вом «мир» Сер­гей Геор­ги­е­вич Боча­ров и вошел в собе­се­до­ва­ние лите­ра­ту­ро­ве­дов: тол­куя назва­ние «Вой­на и мир», выпус­кая кни­гу «О худо­же­ствен­ных мирах» и от ран­них до позд­них работ гово­ря о неза­ме­чен­ных мирах рус­ской мыс­ли, рус­ской жиз­ни, все­мир­но­го чув­ства и все­мир­но­го тор­же­ства смыс­ла. Один из пер­во­от­кры­ва­те­лей фило­со­фии М. М. Бах­ти­на, Боча­ров понял «боль­шое вре­мя», о кото­ром гово­рил Бах­тин, не про­сто как пре­одо­ле­ние пред­рас­суд­ков эпох, даже не как сво­бод­ное суж­де­ние о дей­стви­тель­ном содер­жа­нии жиз­нен­но­го мира, но как вре­мя, в кото­ром мир успе­ва­ет ска­зать о себе. Это может быть очень инди­ви­ду­аль­ный мир, мир­ная жизнь част­но­го чело­ве­ка, или мир вели­ко­го писа­те­ля, или мир собе­се­до­ва­ния, или мир сло­ва, откры­то­го «горо­ду и миру», — вся­кий такой мир дол­жен успеть ска­зать о себе, не будучи заглу­шен наси­ли­ем поспеш­ных выво­дов. Это не эпо­халь­ные миры «лите­ра­тур­ных изгнан­ни­ков», по Роза­но­ву, а ско­рее раз­мыш­ле­ния вер­нув­ших­ся из изгна­ния.

Если хоть в чем-то Боча­ров был «шести­де­сят­ни­ком», то в этом — быть сви­де­те­лем воз­вра­ще­ния из лаге­рей. Огром­ное вни­ма­ние Боча­ро­ва к насле­дию Л. Пум­пян­ско­го, А. Бёма, ко всем подав­лен­ным Воз­рож­де­ни­ям в рус­ской куль­ту­ре, для­ще­е­ся собе­се­до­ва­ние с А. Ф. Лосе­вым, Л. Я. Гин­збург, С. С. Аве­рин­це­вым и мно­ги­ми дру­ги­ми — шести­де­сят­ни­че­ство мог­ло бы толь­ко меч­тать о столь сози­да­тель­ных бесе­дах. Не про­сто реа­би­ли­ти­ро­вать чело­веч­ность, но пока­зать досто­ин­ство чело­веч­но­сти: цице­ро­нов­ским и ренес­санс­ным досто­ин­ством Боча­ров был наде­лен как никто.

Но «туску­лан­ские бесе­ды» фило­ло­ги­че­ских иссле­до­ва­ний Боча­ро­ва — это не отре­шен­ный от забот досуг, а вни­ма­ние ко всей палит­ре лите­ра­тур­но­го тру­да. Боча­ров изу­чал жан­ро­вое сло­во Пуш­ки­на, Тол­сто­го или Пру­ста. Любое про­из­ве­де­ние — это жанр, с осо­бым отно­ше­ни­ем к реаль­но­сти и осо­бым спо­со­бом рабо­ты с реаль­но­стью. Лите­ра­ту­ра не столь­ко откры­ва­ет нам реаль­ность, сколь­ко пока­зы­ва­ет, сколь­ко уси­лий нуж­но при­ло­жить и для точ­но­го созер­ца­ния, и для пра­виль­но­го виде­ния про­ис­хо­дя­ще­го, и для пра­виль­но­го жеста. В чем-то тру­ды Боча­ро­ва напо­ми­на­ют обу­че­ние клас­си­че­ской музы­ке или тан­цам: уме­ние дер­жать дыха­ние, дер­жать спи­ну, что­бы не допу­стить неосмот­ри­тель­ность жеста. Меся­цы рабо­ты вовсе не ради крат­ко­вре­мен­но­го бли­ста­тель­но­го резуль­та­та, но что­бы не упу­стить ниче­го важ­но­го ни на репе­ти­ции, ни в миг все­мир­ной сла­вы.

Еще одна тема С. Г. Боча­ро­ва — худо­же­ствен­ность. В совет­ской кри­ти­ке «худо­же­ствен­ность» — затер­тое срав­не­ние, «поэ­зия как живо­пись», ut pictura poesis; буд­то все кни­ги рав­но­душ­ны, как при­ро­да, и толь­ко нерав­но­ду­шие геро­ев что-то сооб­ща­ет чита­те­лю. У Боча­ро­ва все­гда было наобо­рот: герои рома­на заня­ты сво­и­ми дела­ми, писа­тель тоже погру­жен в забо­ты, и не толь­ко мелоч­ные забо­ты сует­но­го све­та, но и в забо­ту о ком­по­зи­ции и кон­струк­ции цело­го, кото­рую тоже нель­зя назвать вполне чистой. Но автор вдруг ста­но­вит­ся еще одним геро­ем сво­е­го рома­на, поэт — функ­ци­ей сво­ей же речи, фило­соф — достой­ным наслед­ни­ком соб­ствен­ной мыс­ли. Тогда «про­за жиз­ни» заго­во­рит сама, а «поэ­зия жиз­ни» потре­бу­ет, по Льву Рубин­штей­ну, «появ­ле­ния героя».

У дру­го­го иссле­до­ва­те­ля такие собы­тия были бы про­сто био­гра­фи­че­ски­ми или фор­маль­ны­ми подроб­но­стя­ми, осо­бен­но­стью лич­но­сти или осо­бен­но­стью жан­ро­вой фор­мы. И толь­ко у С. Г. Боча­ро­ва они ста­но­ви­лись катар­си­че­ски­ми, очи­ще­ни­ем моти­ва авто­ра не толь­ко от три­ви­аль­ных кли­ше, но даже от самой искрен­ней пре­дан­но­сти уви­ден­но­му, услы­шан­но­му и ска­зан­но­му. Такая пре­дан­ность — необ­хо­ди­мое усло­вие моло­до­сти; и плох тот юный ум, кто не может ноча­ми бодр­ство­вать ради Пре­крас­ной дамы фило­ло­гии. Фило­ло­ги­ей зани­ма­ет­ся любой влюб­лен­ный, при­слу­ши­ва­ю­щий­ся к нюан­сам любов­ной речи. Но насту­па­ет зре­лость, когда такое бде­ние уже будет заблуж­де­ни­ем, напря­жен­ным всмат­ри­ва­ни­ем во мни­мые обра­зы гото­вых мыс­лей. Тогда и тре­бу­ет­ся под­ход Боча­ро­ва — уме­ние видеть, как автор сам почти исче­за­ет в создан­ном им мире, пока­зы­вая и всю услов­ность это­го мира, и всю дей­ствен­ность и оправ­дан­ность созда­ния таких худо­же­ствен­ных услов­но­стей. И появ­ля­ет­ся дру­гая фило­ло­гия, уже не толь­ко чут­ко про­жи­ва­ю­щая услы­шан­ное, но зна­ю­щая, как напра­вить слух и вкус.

«Из мало­го — могу­ще­ствен­ный», ex humili potens. Таков глав­ный сюжет работ С. Г. Боча­ро­ва: вовсе не любовь к хруп­ким мело­чам, но ско­рее, по сло­ву поэта, «рас­ска­зы­вай еще, тебя нам слиш­ком мало». Когда малая вещь, слу­чай­ная ули­ка или точ­ное сло­во — даже не повод к боль­шо­му рас­ска­зу, но ско­рее вдох­но­ве­ние для жан­ров бытия, вол­шеб­ная шка­тул­ка даже не с двой­ным и трой­ным, но мно­го­мер­ным дном рече­вых и жиз­нен­ных жан­ров. Кто чита­ет тома клас­си­ки и может за пест­рым фара­о­ном рече­вых стра­те­гий рас­слы­шать уча­щен­ное дыха­ние авто­ра, его жела­ние рас­ска­зы­вать, «поку­да в жилах кровь», тот уче­ник С. Г. Боча­ро­ва.

Мари­эт­та Чуда­ко­ва,
член Евро­пей­ской ака­де­мии, про­фес­сор Лите­ра­тур­но­го инсти­ту­та:

…Как дол­го он был молод и кра­сив!.. И дви­гал­ся необыч­но.

В дале­кие годы шла по Повар­ской с кол­ле­гой из Риги — по той сто­роне к ИМЛИ быст­ро шел Сер­гей. Я пока­за­ла его при­я­те­лю. «Да Вы сами посмот­ри­те — посмот­ри­те же, как он идет! — вос­клик­нул кол­ле­га. — Это же Андрей Белый!..»

Я взгля­ну­ла — и уви­де­ла: да, Сер­гей не шел, а летел над тро­туа­ром, уда­ля­ясь с необыч­ной ско­ро­стью…

Еще два лич­ных вос­по­ми­на­ния. 1978 год, мы отме­ча­ем дома 40-летие А. П. Чуда­ко­ва. Лео­нид Бат­кин гово­рит:

— Вот мы все, здесь собрав­ши­е­ся, — мы сде­ла­ли свой тяже­лый выбор — мы оста­лись…

— Поче­му «оста­лись»?

— Конеч­но! — энер­гич­но гово­рит Лёня. — Все мы при­ня­ли свое реше­ние!

— За сто­лом нашим, — гово­рю, — я знаю точ­но двух людей, кото­рые не при­ни­ма­ли ника­ко­го реше­ния — они про­сто живут в Рос­сии.

В удив­ле­нии воз­зрил­ся на наш стол Лёня, и над тарел­ка­ми тут же под­ня­лись две голо­вы и невы­ра­зи­тель­но кив­ну­ли в знак оче­вид­но­го согла­сия со мной — это были Боча­ров и Чуда­ков.

И более ран­нее вос­по­ми­на­ние.

С осе­ни 1964 года Чуда­ков рабо­тал в ИМЛИ -начи­на­лось изда­ние ака­де­ми­че­ско­го Чехо­ва… Он быст­ро позна­ко­мил­ся с Сер­ге­ем и очень полю­бил его; да его и нель­зя было не полю­бить. Он стал у нас бывать. И одна­жды в неболь­шом засто­лье слу­чай­но воз­ник­ла в раз­го­во­ре моя деви­чья фами­лия.

— Поз­воль! — вос­клик­нул Серё­жа. — Ты участ­во­ва­ла в деся­том клас­се в олим­пиа­де на фил­фа­ке?

— Ну да! Полу­чи­ла даже вто­рую пре­мию (вме­сте с буду­щим одно­курс­ни­ком; первую не при­су­ди­ли)… Это еще помог­ло мне на собе­се­до­ва­нии меда­ли­стов при поступ­ле­нии…

— Так я про­ве­рял рабо­ты (он был в аспи­ран­ту­ре фил­фа­ка)! И напи­сал очень похваль­ную рецен­зию на твое сочи­не­ние о «Мед­ном всад­ни­ке»! Пом­ню, ты инте­рес­но писа­ла, что Пуш­кин не вста­ет ни на сто­ро­ну Пет­ра, ни на сто­ро­ну Евге­ния…

— Так, зна­чит, это ты «посту­пил» меня на фил­фак?!

И мы выпи­ли за это дело.

* * *

…Был очень увле­чен рож­де­ни­ем доче­ри Ани и оза­бо­чен в свя­зи с этим собы­ти­ем сво­им воз­рас­том… Саша при­во­дил при­ме­ры, сре­ди них — воз­раст отца Сер­гея Аве­рин­це­ва, когда тот родил­ся. Из днев­ни­ка Чуда­ко­ва: « — Твои при­ме­ры — 60 лет или мень­ше. Но не — 65 лет, когда у меня она роди­лась… Пом­нишь, мы с тобой дела­ли докла­ды в Музее изоб­ра­зи­тель­ных искусств?.. Ира (Ири­на Сурат — М. Ч.) еще не роди­ла, но уже была в род­до­ме. И ты мне напи­сал запис­ку — я ее хра­ню, — где напи­сал в кон­це: „Живи дол­го!“».

* * *

…Те, кто хотят узнать нечто тон­кое, глу­бо­кое и бес­спор­ное о Пуш­кине, Гого­ле, Досто­ев­ском, Тют­че­ве, о поэтах Сереб­ря­но­го века, — им к рабо­там С. Г. Боча­ро­ва. Напри­мер, к его сбор­ни­ку «Фило­ло­ги­че­ские сюже­ты» (М., 2007).

Еще в 1990-е годы он, чело­век глу­бин­но пра­во­слав­ный (не чета мно­гим про­зе­ли­там), высту­пил в «Новом мире» с боль­шой ста­тьей «О чте­нии Пуш­ки­на» про­тив наби­рав­ше­го силу бла­го­че­сти­во­го пуш­ки­но­ве­де­ния (имен­но это­му воз­ра­зить было для Сер­гея очень и очень важ­но: никто, кро­ме него, за щекот­ли­вую тему не решил­ся взять­ся) — про­тив извест­но­го и ува­жа­е­мо­го им пуш­ки­ни­ста (тоже с наше­го же, конеч­но, факуль­те­та). Цити­ро­вал его рабо­ты: «„Пока не тре­бу­ет поэта…“ — стран­но, что­бы заме­ча­тель­ный, в самом деле, наш пуш­ки­нист мог гово­рить такое об этом сти­хо­тво­ре­нии: „…слы­шит­ся в нем что-то дву­смыс­лен­ное, похо­жее на неуве­рен­ность, при­кры­ва­е­мую гор­до­стью, на попыт­ку оправ­да­ния того, что он не совсем про­рок, не все­гда про­рок…“ Так и хочет­ся обра­тить про­тив авто­ра сло­во, кото­рое он поз­во­ля­ет себе ино­гда ска­зать по адре­су Пуш­ки­на, — „невы­но­си­мо“. Как ему „невы­но­си­мо“ сти­хо­тво­ре­ние „Дар напрас­ный…“, так, при­знать­ся, невы­но­си­мо читать цити­ро­ван­ные стро­ки. Все сло­ва здесь пси­хо­ло­ги­че­ски, нрав­ствен­но, эсте­ти­че­ски неточ­ны, невер­ны. Что зна­чит — „дву­смыс­лен­ное“, если мы пом­ним сти­хо­тво­ре­ние? Двой­ствен­ность чело­ве­ка-поэта — недву­смыс­лен­ная его тема. Но в гла­зах пуш­ки­ни­ста на фоне „Про­ро­ка“ это уже как бы недо­стой­ная тема, за кото­рую Пуш­ки­ну надо перед самим собою (и, види­мо, перед нами тоже) оправ­ды­вать­ся. Невы­дер­жан­ное напи­сал он сти­хо­тво­ре­ние после „Про­ро­ка“..

Невоз­мож­но здесь вклю­чать­ся в дав­ний спор о про­ро­ке в пря­мом смыс­ле или же о поэте в неко­ем абсо­лют­ном зна­че­нии… Мне близ­ко пони­ма­ние Вяче­сла­ва Ива­но­ва, кото­рый в 1937 году писал: „Нет ниче­го менее соглас­но­го со всем стро­ем пуш­кин­ской мыс­ли, чем это сме­ше­ние двух в корне раз­ли­че­ству­ю­щих поня­тий и типов… Меж­ду посвя­ще­ни­ем про­ро­ка и выс­шим духов­ным про­буж­де­ни­ем поэта, несо­мнен­но, есть чер­ты общие; но пре­об­ла­да­ет раз­ли­чие двух раз­ных путей и двух раз­ных видов боже­ствен­но­го послан­ни­че­ства“».

Сер­гей Боча­ров напо­ми­на­ет эпи­граф к пер­вой гла­ве «Евге­ния Оне­ги­на» (остал­ся в бело­вой руко­пи­си): «Ничто так не враж­деб­но точ­но­сти суж­де­ния, как недо­ста­точ­ное раз­ли­че­ние. — И про­дол­жа­ет: — Все­гда бы нам пом­нить эти золо­тые сло­ва, гово­ря о Пуш­кине. Ведь долж­ны же мы все­рьез при­нять во вни­ма­ние, что Пуш­кин одно сти­хо­тво­ре­ние назвал „Про­рок“, а дру­гое — „Поэт“».

Он брал­ся за самые слож­ные фило­ло­ги­че­ские темы — и выска­зы­вал важ­ней­шие суж­де­ния.

В лите­ра­ту­ре нема­ло слу­ча­ев сов­па­де­ний двух раз­ных тек­стов раз­ных авто­ров, и более позд­ний автор не отда­ет себе отче­та в том, что исполь­зу­ет текст пред­ше­ству­ю­щий… Так дет­ская повесть «Тимур и его коман­да» эпи­зод за эпи­зо­дом идет за «Капи­тан­ской доч­кой» (это пока­за­но в нашей ста­тье «Дочь коман­ди­ра и капи­тан­ская доч­ка» в сбор­ни­ке в честь С. Г. Боча­ро­ва в 2004 году), а в осно­ве дву­смыс­лен­ной атмо­сфе­ры сце­ны Волан­да и Мар­га­ри­ты, завер­ша­ю­щей­ся появ­ле­ни­ем Масте­ра, незри­мо участ­ву­ет сон Татья­ны в «Евге­нии Оне­гине»… С. Г. Боча­ров назвал подоб­ные слу­чаи про­яв­ле­ни­ем «таин­ствен­ной силы гене­ти­че­ской лите­ра­тур­ной памя­ти». Он опи­сы­ва­ет «три мете­ли, в кото­рые напря­жен­но вгля­ды­ва­ют­ся» и нако­нец «раз­ли­ча­ют чер­ную точ­ку» Гри­нёв и Голяд­кин, а затем и сам Блок, пишу­щий «Две­на­дцать»… (Гене­ти­че­ская память лите­ра­ту­ры. Фено­мен «лите­ра­тур­но­го при­по­ми­на­ния», 2004.)

«…Какой све­тиль­ник разу­ма угас!..» Вот и всё.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *