День первый — день последний

Виктор МацВ. Д. Мац родил­ся 10 авгу­ста 1927 года в Мин­ске. Тру­до­вую дея­тель­ность начал в Сиби­ри началь­ни­ком поис­ко­вых и гео­ло­го­съе­моч­ных пар­тий Иркут­ско­го гео­управ­ле­ния. С 1959 года он глав­ный гео­лог гео­ло­го­съе­моч­ной экс­пе­ди­ции ИГУ. С 1962 года рабо­тал науч­ным сотруд­ни­ком Инсти­ту­та зем­ной коры РАН и Лим­но­ло­ги­че­ско­го инсти­ту­та, пре­по­да­ва­те­лем Иркут­ско­го госу­ни­вер­си­те­та и Иркут­ско­го госу­дар­ствен­но­го тех­ни­че­ско­го уни­вер­си­те­та. В 1964 году защи­тил кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию по гео­ло­гии, а в 1987-м — док­тор­скую дис­сер­та­цию на тему «Кай­но­зой Бай­каль­ской впа­ди­ны». Соро­сов­ский про­фес­сор с 1994 года. Заслу­жен­ный дея­тель нау­ки Рос­сий­ской Феде­ра­ции (1999). Вик­тор Давы­до­вич обос­но­вал рас­чле­не­ние про­те­ро­зоя запад­ной окра­и­ны Бай­каль­ских гор­ных обла­стей на три струк­тур­но-веще­ствен­ных ком­плек­са, раз­ра­бо­тал их внут­рен­нюю стра­ти­фи­ка­цию, палео­гео­гра­фию, палео­тек­то­ни­ку. Впер­вые на тер­ри­то­рии СССР он открыл рифей­ские фос­фо­ри­ты. В послед­ние годы про­жи­ва­ет в г. Кар­ми­эль (Изра­иль). Участ­во­вал в созда­нии двух­том­но­го учеб­ни­ка «Бай­ка­ло­ве­де­ние» (Ново­си­бирск, 2013).

По мате­ри­а­лам irkipedia.ru и whoiswho.irkutsk.ru

Мне было 14 лет, когда нача­лась вой­на, и без мало­го 18, когда она закон­чи­лась.

Я хоро­шо пом­ню все воен­ные годы. Глав­ны­ми ощу­ще­ни­я­ми были голод и холод. Ну с голо­дом всё понят­но — 400 г хле­ба и какой-ника­кой при­ва­рок, глав­ным ком­по­нен­том кото­ро­го были кар­то­фель­ные очист­ки. Но на про­до­воль­ствен­ную кар­точ­ку пола­га­лось, если мне не изме­ня­ет память, 1200 г круп, 400 г мас­ла, что-то на литер А, Б. На них вре­мя от вре­ме­ни «выбра­сы­ва­ли» то одно, то дру­гое.

Ходя­чий анек­дот того вре­ме­ни. На литер А «выбро­си­ли» яйца. Мно­го­ча­со­вая оче­редь, вол­ну­ясь — хва­тит ли на мою долю? — выстро­и­лась в кас­су. Нако­нец оче­редь дошла, граж­да­нин пода­ет кар­точ­ки кас­си­ру, она гово­рит: «Граж­да­нин, у вас яйца выре­за­ны, как же жена утром про­ве­ря­ла?» — «Были на месте». — «Ах, про­сти­те, они загну­лись». Кас­сир «про­би­ва­ет», счаст­ли­вый граж­да­нин отхо­дит от кас­сы, полу­ча­ет у про­дав­ца вожде­лен­ные яйца — такое быва­ет чуть ли не раз в году…

Добы­вать всё это доста­ва­лось мне — взрос­лые на рабо­те, млад­шие еще малы, — для чего надо было выста­и­вать огром­ные оче­ре­ди. На это ухо­ди­ла боль­шая часть каж­до­го дня, и более отвра­ти­тель­но­го заня­тия не при­ду­мать. Голод­ны­ми были не толь­ко воен­ные годы, но и после­во­ен­ные, осо­бен­но 1947 год, и лишь с 1949 года, когда был окон­чен уни­вер­си­тет и мы при­е­ха­ли в Иркутск, голод окон­чил­ся. Но как писа­ла в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях Люд­ми­ла Гур­чен­ко, дет­ство кото­рой при­шлось на голод­ные воен­ные годы, осо­бое отно­ше­ние к еде сохра­ни­лось на всю жизнь.

Не менее памя­тен холод. Мы эва­ку­и­ро­ва­лись в Пермь, тогдаш­ний город Моло­тов. Зимы жесто­кие — дохо­ди­ло до минус 50 гра­ду­сов, а одеж­ки было: сол­дат­ская шинель, на голо­ве буден­нов­ка, а на ногах — ботин­ки на рези­но­вом ходу. Пока добе­жишь утром до шко­лы — ног уже не чув­ству­ешь. В те годы я отмо­ро­зил всё что мож­но: ноги, руки, уши, нос. Вооб­ще, дере­вян­ная Пермь (тогда Моло­тов), где лишь на одной ули­це сто­я­ли камен­ные дома, дере­вян­ные тро­туа­ры, где из пло­хо при­би­той дос­ки выры­вал­ся вод­но-гря­зе­вый вул­кан, — про­из­во­ди­ла удру­ча­ю­щее впе­чат­ле­ние. Толь­ко тогда я понял, как дорог мне Киев, как люб­лю я его. Каж­дую ночь мне сни­лись ули­цы, сады, пар­ки…

Но всё же нам было 15–16 лет, и были в тогдаш­ней жиз­ни и свет­лые момен­ты. В Пер­ми была пре­крас­ная пуб­лич­ная биб­лио­те­ка, читаль­ным залом кото­рой мож­но было сво­бод­но поль­зо­вать­ся. Демон­стри­ро­вал­ся пер­вый цвет­ной фильм «Баг­дад­ский вор» с восточ­ным база­ром, пол­ным вся­кой сне­ди, — пред­став­ля­е­те, како­во было это смот­реть голод­ным паца­нам! Он шел круг­ло­су­точ­но в двух кино­те­ат­рах, а лен­та была одна, так что части филь­ма носи­ли посыль­ные из одно­го в дру­гой. Впер­вые у меня была люби­мая девуш­ка, Лена, с кото­рой мы бега­ли в клуб на тан­цы под баян. Но наши отно­ше­ния не дошли даль­ше слад­ких поце­лу­ев. В Пер­ми был Ленин­град­ский опер­ный, и мы про­смот­ре­ли весь репер­ту­ар зна­ме­ни­то­го теат­ра. На ново­год­нем вече­ре в тех­ни­ку­ме рабо­та­ла «поч­та», и я полу­чил мно­же­ство запи­со­чек раз­но­го лест­но­го содер­жа­ния.

Когда 7 нояб­ря 1943 года Киев был осво­бож­ден совет­ски­ми вой­ска­ми, мы сра­зу засо­би­ра­лись домой и вско­ре при­е­ха­ли в род­ной город. Не могу пере­дать чув­ство, охва­тив­шее меня, когда мы вышли на при­вок­заль­ную пло­щадь. Зна­е­те уте­сов­скую пес­ню про одес­си­та Миш­ку? Нечто подоб­ное испы­тал и я, попав нако­нец в Киев.

После сплош­ных раз­ва­лин Харь­ко­ва Киев пока­зал­ся вполне бла­го­по­луч­ным — почти ниче­го не было раз­ру­ше­но. Но это лишь пока не попал на Кре­ща­тик. А там оба «бере­га» были сплошь уни­что­же­ны, соб­ствен­но Кре­ща­тик, — он был весь в руи­нах. Сохра­ни­лось лишь несколь­ко зда­ний: уни­вер­маг на углу Лени­на и Кре­ща­ти­ка, квар­тал меж­ду Дум­ской пло­ща­дью и Двор­цом пио­не­ров. Над всем слад­ко­ва­тый труп­ный запах. Посре­дине ули­цы про­ло­же­на трам­вай­ная линия для выво­за раз­ва­лин.

Вид Крещатика в Киеве после ухода фашистов из города, ноябрь 1943 года. Фото А. Шатхея с сайта http://victory.rusarchives.ru/

Вид Кре­ща­ти­ка в Кие­ве после ухо­да фаши­стов из горо­да, ноябрь 1943 года. Фото А. Шатхея с сай­та http://victory.rusarchives.ru/

Город про­из­во­дил стран­ное впе­чат­ле­ние. Вез­де сохра­ня­лись сле­ды немец­ко­го при­сут­ствия. Реклам­ные тум­бы сплошь «укра­ше­ны» пла­ка­та­ми — на чер­ном фоне белым про­ри­со­ван сти­ли­зо­ван­ный «еврей­ский про­филь» и соот­вет­ству­ю­щие тек­сты, раз­об­ла­ча­ю­щие «жидов­ское заси­лье». Вре­ме­на­ми по ули­цам с гика­ньем про­но­си­лась брич­ка со сто­я­щим и раз­ма­хи­ва­ю­щим вож­жа­ми каза­ком.

Зимы в те годы в Кие­ве были на ред­кость холод­ны­ми. Я жил с при­я­те­лем в ком­нат­ке, печ­ку в кото­рой за всю зиму ни разу не уда­ва­лось выто­пить: дров у нас не было, а когда мы одна­жды наме­ре­ва­лись ута­щить дос­ки с забо­ра вокруг раз­бомб­лен­но­го дома, то, пока мы соби­ра­лись, это сде­ла­ли до нас.

Не остав­лял и голод. Пом­ню, иду в инсти­тут на лек­ции, по доро­ге зашел в мага­зин и ото­ва­рил хлеб­ную кар­точ­ку. Пока дошел до инсти­ту­та, «исщи­пал» все 400 г. Отси­дел первую пару, голод­но­му уче­ба не идет на ум. Пошел домой, в счет сле­ду­ю­ще­го дня взял впе­ред еще днев­ную нор­му — пока дошел до дома, «исщи­пал» и ее. А в кон­це меся­ца сидишь несколь­ко дней вооб­ще без хле­ба. Но даже когда по како­му-то слу­чаю пере­па­да­ло наесть­ся так, что боль­ше не вле­за­ло, чув­ство голо­да оста­ва­лось. Эту тему мож­но про­дол­жать без кон­ца, но я хотел рас­ска­зать о дру­гом, о пер­вом и послед­нем днях вой­ны. Они живы в моей памя­ти.

22 июня 1941 года. В Кие­ве ран­ним утром объ­яв­ле­но: «Город нахо­дит­ся на дей­стви­тель­ном угро­жа­е­мом поло­же­нии». Тогда часты были учеб­ные воз­душ­ные тре­во­ги, но это объ­яв­ле­ние — нечто дру­гое. Во дво­ре, как обыч­но, утром появи­лись молоч­ни­цы с при­го­род­ных селе­ний. Они рас­ска­зы­ва­ют, что их поезд бом­би­ли. Хотя сам Киев 22 июня не бом­би­ли. По это­му

слу­чаю сра­зу же были под­ня­ты цены. Но на нас — маль­чи­шек со дво­ра — всё это не про­из­ве­ло впе­чат­ле­ния, и мы отпра­ви­лись, как и было заду­ма­но с вече­ра, в бота­ни­че­ский сад за цве­ту­щей тогда белой ака­ци­ей. Нало­мав по охап­ке цве­тов, пере­лез­ли через забор и уви­де­ли на ули­це под гром­ко­го­во­ри­те­лем тол­пу. Подо­шли и мы и услы­ха­ли выступ­ле­ние В. М. Моло­то­ва о напа­де­нии на СССР немец­ких войск и нача­ле вой­ны.

На сле­ду­ю­щий день, забрав­шись на кры­шу наше­го дома, смот­ре­ли, как бом­би­ли завод «Боль­ше­вик» (если пра­виль­но пом­ню назва­ние заво­да), над ним поды­мал­ся столб дыма. В мага­зи­нах исчез хлеб, вме­сто него поче­му-то про­да­ва­ли лаваш. Радио транс­ли­ро­ва­ло «побед­ную» музы­ку, при­выч­ные дик­то­ры куда-то исчез­ли, и вся­кие объ­яв­ле­ния про­из­но­сил какой-то совер­шен­но без­гра­мот­ный голос с жут­ким акцен­том. Город засы­пан пеп­лом и обрыв­ка­ми сожжен­ных бумаг, — вид­но, какие-то учре­жде­ния жгли архи­вы.

В Киев при­бе­жа­ли бежен­цы с запад­ных рай­о­нов Укра­и­ны, при­со­еди­нен­ных в 1939 году. Их боль­шой лагерь рас­по­ла­гал­ся на роза­рии у вхо­да в Бота­ни­че­ский сад. Они рас­ска­зы­ва­ли вся­кие жут­кие слу­чаи о напа­де­ни­ях мест­ных жите­лей на при­шель­цев с совет­ской сто­ро­ны. Навер­ня­ка нынеш­ние раз­до­ры Восто­ка и Запа­да Укра­и­ны сво­и­ми кор­ня­ми ухо­дят еще во вре­ме­на захва­та СССР Запад­ной Укра­и­ны.

Немец­кая армия стре­ми­тель­но про­дви­га­лась вглубь стра­ны. Уже через несколь­ко дней встал вопрос об эва­ку­а­ции. Пер­во­на­чаль­но мы соби­ра­лись ухо­дить из Кие­ва пеш­ком с обо­зом Мед­ин­сти­ту­та — сест­ра тогда была сту­дент­кой это­го инсти­ту­та. Пред­по­ла­га­лось, что будет орга­ни­зо­ван обоз с под­во­да­ми, на кото­рых мож­но будет вез­ти вещи, а люди пой­дут пеш­ком. В рас­че­те на такой путь собра­ли рюк­зач­ки, поло­жи­ли в них лаваш и какой-то мини­мум носиль­ных вещей. Были наив­ны до глу­по­сти: брать ли с собой хоро­ший костюм отца? (Отец к тому вре­ме­ни

уже был за решет­кой, где и про­был 20 лет.) Реши­ли не брать, ведь «в доро­ге помнет­ся». Куда поедем, когда при­е­дем — всё это в пол­ной неиз­вест­но­сти. На наше сча­стье появил­ся какой-то зна­ко­мый роди­те­лей, а тогда оста­ва­лась толь­ко мама, отец еще в 1938 году был репрес­си­ро­ван как англо-япон­ский шпи­он (меня все­гда пора­жа­ло это соче­та­ние — где Англия, а где Япо­ния?).

Этот зна­ко­мый был желез­но­до­рож­ни­ком в каких-то боль­ших чинах, и он сумел поса­дить нас в поезд. И 3 июля мы уеха­ли из Кие­ва в Харь­ков, счи­тая, что даль­ше неку­да. Но, про­быв в Харь­ко­ве несколь­ко недель, когда нем­цы уже захва­ти­ли Киев, поня­ли, что и здесь не отси­деть­ся, и поеха­ли в Пермь, где жила стар­шая сест­ра мамы, тетя Роза. Там и про­шли годы эва­ку­а­ции. А к 7 нояб­ря 1943 года, как я уже напи­сал выше, Киев был осво­бож­ден, и в кон­це это­го же года мы с мамой вер­ну­лись из эва­ку­а­ции. Так что для нас эва­ку­а­ция про­шла более или менее бла­го­по­луч­но.

Но в Кие­ве нас никто и ничто не жда­ли — наша квар­ти­ра заня­та, иму­ще­ство раз­граб­ле­но. Рабо­ты для мамы нет. Как заяви­ли ей в каком-то органе: «Нам в Кие­ве евреи не нуж­ны», — и отпра­ви­ли ее в Чер­нов­цы, а я остал­ся в Кие­ве и посту­пил в Архи­тек­тур­но-стро­и­тель­ный инсти­тут. Окон­чив пер­вый курс, осе­нью пере­брал­ся в Чер­нов­цы, где и закон­чил в 1949 году гео­ло­ги­че­ский факуль­тет уни­вер­си­те­та.

Не знаю судеб маль­чи­шек с наше­го дво­ра, но об одном из них мне рас­ска­за­ли. Мой сверст­ник учил­ся в ремес­лен­ном учи­ли­ще. Они ушли из Кие­ва таким же обо­зом, как соби­ра­лись и мы. Но немец­кая армия обо­гна­ла их обоз, они ока­за­лись в тылу и раз­бе­жа­лись кто куда. Наш, есте­ствен­но, при­шел в Киев, и так как он не знал, что роди­те­ли эва­ку­и­ро­ва­лись, то при­шел в наш двор. Его уви­дал двор­ник и пока­зал нем­цу, гово­ря: «Оце жиде­ня», — и маль­чиш­ку тут же во дво­ре и рас­стре­ля­ли.

На этом я закон­чу рас­сказ о пер­вом дне. Хотя он ушел дале­ко за «пер­вый день», но вся цепоч­ка собы­тий есте­ствен­но выстро­и­лась в моей памя­ти.

Послед­ний день. Его я встре­тил так­же в Кие­ве. Еще за несколь­ко дней до офи­ци­аль­но­го объ­яв­ле­ния об окон­ча­нии вой­ны ходи­ли слу­хи о капи­ту­ля­ции нем­цев. Те, у кого были радио­при­ем­ни­ки и кто пони­мал ино­стран­ную речь, гово­ри­ли о под­пи­са­нии Акта о без­ого­во­роч­ной капи­ту­ля­ции. Со дня на день и мы ожи­да­ли сооб­ще­ния от Совет­ско­го информ­бю­ро. И вот насту­пи­ла ночь с 8 на 9 мая. В четы­ре утра в нашу ком­на­ту ворва­лась сосед­ка, рас­пах­ну­ла окно и крик­ну­ла во весь голос: «Ура! Побе­да!» Мы тут же под­ня­лись и отпра­ви­лись в обще­жи­тие уни­вер­си­те­та, нахо­див­ше­е­ся око­ло верх­ней стан­ции фуни­ку­ле­ра, на краю Вла­ди­мир­ской гор­ки, той самой, где сто­ит памят­ник кня­зю Вла­ди­ми­ру, кре­стив­ше­му Русь.

В обще­жи­тии уже никто не спал, нача­лось общее весе­лье — игра­ла музы­ка, кто-то тан­це­вал, кто-то при­кла­ды­вал­ся к бутыл­ке, — в общем, шум­ное весе­лье, все счаст­ли­вы. К рас­све­ту немно­го уго­мо­ни­лись. Я вышел в парк. Тиши­на, цве­ту­щие ябло­ни, бла­го­ле­пие, и вдруг гро­мо­вой голос Леви­та­на: «От Совет­ско­го информ­бю­ро. Фашист­ская Гер­ма­ния под­пи­са­ла Акт о без­ого­во­роч­ной капи­ту­ля­ции. Вели­кая Оте­че­ствен­ная вой­на окон­че­на. Побе­да!» Я не пом­ню точ­но его сло­ва, но смысл был такой, и зву­ча­ние его голо­са в пол­ной тишине пред­рас­свет­но­го пар­ка, цве­ту­щие ябло­ни и ощу­ще­ние сча­стья — всё это пом­нит­ся до сего вре­ме­ни.

А потом был День Побе­ды! Тол­пы горо­жан на ули­цах, в при­дне­пров­ских пар­ках — вос­ста­нов­ле­ние Кре­ща­ти­ка тогда еще не было закон­че­но, и горо­жане тол­па­ми ходи­ли где при­дет­ся. Пом­ню, что был немно­го во хме­лю, тан­це­вал на огром­ной пив­ной боч­ке, бра­та­лись с каж­дым встреч­ным!

Так про­шел этот зна­ме­на­тель­ный день.

Пер­вое после­во­ен­ное празд­не­ство на Кре­ща­ти­ке было 3 сен­тяб­ря того же года, в день побе­ды над Япо­ни­ей и окон­ча­ния Вто­рой миро­вой вой­ны. Тогда вос­ста­нов­лен­ный Кре­ща­тик — толь­ко соб­ствен­но про­ез­жая часть, а раз­ва­ли­ны на обра­щен­ных к ней скло­нах оста­ва­лись еще дол­гое вре­мя — был устав­лен под­мост­ка­ми с оркест­ра­ми, вдоль всей ули­цы сто­я­ли про­жек­то­ра, и весь город был на Кре­ща­ти­ке! Кар­на­вал!!!

Так пом­нят­ся мне эти зна­ме­на­тель­ные дни — День пер­вый и День послед­ний, и голод и холод от пер­во­го до послед­не­го, и несмот­ря ни на что счаст­ли­вые годы юно­сти!

Из интер­вью с докт. геол.-мин. наук Раи­сой Лобац­кой (2013).

— О ком Вы вспо­ми­на­е­те с бла­го­дар­но­стью, кем этот чело­век был в Вашей жиз­ни?

— В моей жиз­ни таких людей было мно­го, неко­то­рые и до сих пор при­сут­ству­ют в ней. Когда я учи­лась в уни­вер­си­те­те на гео­ло­ги­че­ском факуль­те­те, у нас был пре­по­да­ва­тель Вик­тор Давы­до­вич Мац. Он был стар­ше нас, сту­ден­тов, на два­дцать лет, был умен, обра­зо­ван, бла­го­ро­ден, очень кра­сив. Все дев­чон­ки были в него влюб­ле­ны. Как-то мы поеха­ли на прак­ти­ку в При­бай­ка­лье. И там я его «поко­ри­ла». Не кра­со­той и ста­ном, конеч­но, а совер­шен­но слу­чай­но про­рвав­шей­ся эру­ди­ци­ей! Ничем дру­гим его поко­рить было нель­зя. Толь­ко ум был для него выс­шим кри­те­ри­ем оцен­ки чело­ве­ка. Мы шли по учеб­но­му марш­ру­ту, и он начал зада­вать вопро­сы, что­бы на прак­ти­ке услы­шать от нас то, что мы изу­ча­ли в тео­рии. Все заво­ро­жен­но смот­ре­ли на гру­ды кам­ней, мол­ча­ли, и что-то более или менее вра­зу­ми­тель­ное про­ле­пе­тать смог­ла толь­ко я. Потом он задал еще вопрос и еще, и опять толь­ко у меня хва­ти­ло сме­ло­сти на ответ.

Види­мо, он про себя сде­лал выво­ды и, когда через две неде­ли уез­жал в экс­пе­ди­цию в Сая­ны, взял с собой чет­ве­рых пар­ней и меня. Мы тогда очень силь­но подру­жи­лись и дру­жим до сих пор. Сей­час ему 85 лет, он живет в Изра­и­ле. А тогда, во вре­ме­на моей моло­до­сти, в 1980 году, когда я уже защи­ти­ла кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию, он при­гла­сил меня рабо­тать на кафед­ру в Иркут­ский поли­тех­ни­че­ский инсти­тут (сей­час тех­ни­че­ский уни­вер­си­тет). Имен­но он ока­зал на меня огром­ное вли­я­ние в про­фес­си­о­наль­ном и чело­ве­че­ском плане. Кра­си­вый, эру­ди­ро­ван­ный и глу­бо­кий чело­век, боль­шая лич­ность» (http://baikvesti.ru/).

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *