Стефан Цвейг о Первой мировой: мир вчерашний и мир сегодняшний

В день само­убий­ства Сте­фа­на Цвей­га, по стран­ной иро­нии сов­па­да­ю­щий с Днем защит­ни­ка Оте­че­ства в Рос­сии, мы пуб­ли­ку­ем очерк Свя­то­сла­ва Гор­бу­но­ва, про­во­дя­щий парал­ле­ли меж­ду теку­щи­ми собы­ти­я­ми и про­шлым сто­лет­ней дав­но­сти.

Цвейг
Сте­фан Цвейг

Про­шло боль­ше 100 лет с того дня, как Евро­па одно­мо­мент­но погру­зи­лась в хаос вой­ны, име­ну­е­мой в раз­ных частях све­та «Пер­вой миро­вой», «Импер­ской», «Вели­кой». Вели­чие (если, конеч­но, мас­со­вое поме­ша­тель­ство мил­ли­о­нов людей мож­но назвать вели­чи­ем) этой все­ев­ро­пей­ской бой­ни, опа­лив­шей сво­им огнем почти весь мир, заклю­ча­ет­ся не толь­ко и не столь­ко в ее мас­шта­бах, сколь­ко в том сле­де, кото­рый она оста­ви­ла, и, что еще более важ­но, мог­ла бы оста­вить в созна­нии и душах людей, в их исто­ри­че­ской памя­ти.

К несча­стью, ей не суж­де­но было стать послед­ней вели­кой вой­ной. Ее уро­ки так и не были выуче­ны. Но пред­по­сыл­ки к тому были огром­ны­ми. И глав­ной из тех пред­по­сы­лок была сама вой­на: жесто­кая, бес­смыс­лен­ная, опу­сто­ша­ю­щая, погру­жен­ная в изна­чаль­ную исте­рию и жаж­ду наси­лия, под­креп­лен­ную лозун­га­ми о «духов­ном един­стве и пат­ри­о­тиз­ме» и в дикую горечь и ужас это­го наси­лия, про­явив­ше­го себя на деле.

Сего­дня мы почти забы­ли о ней. Эта вой­на пре­вра­ти­лась для нас в сухие строч­ки из учеб­ни­ков исто­рии, пест­ря­щих дата­ми, гео­гра­фи­че­ски­ми назва­ни­я­ми, циф­ра­ми и име­на­ми немно­гих людей. Из живо­го сви­де­тель­ства она пре­вра­ти­лась в сло­ва и пара­гра­фы, что сде­ла­ло ее незна­чи­тель­ной для нашей памя­ти, как буд­то бы и вовсе не быв­шей. Но пока живы остат­ки памя­ти о войне, кото­рые сохра­ни­ли для нас ее сви­де­те­ли, пока живы еще их пись­ма и кни­ги, она не может быть нами забы­та, как не может и пре­вра­тить­ся в собра­ние ниче­го не зна­ча­щих для мыш­ле­ния хро­ник.
В самых раз­ных частях Евро­пы на памят­ни­ках, хра­ня­щих име­на пав­ших на полях сра­же­ний, все­гда мож­но уви­деть две даты «1914–1918, 1939–1945». Да, имен­но так, в виде еди­но­го исто­ри­че­ско­го эпи­зо­да, в про­цес­се при­чин­но-след­ствен­но­го явле­ния, при­ня­то сего­дня оце­ни­вать зна­че­ние этой вой­ны. Евро­пей­ская исто­рио­гра­фия не раз­де­ля­ет безум­ства на эпи­зо­ды и стре­мит­ся сохра­нить в нашей памя­ти всё то, чему они мог­ли и долж­ны были нас научить. Научи­ли ли? Хоте­лось бы в это верить.
А для того, что­бы вспом­нить о том, как это было в том самом пере­лом­ном для «ста­ро­го мира» году, сле­ду­ет обра­тить­ся к сви­де­тель­ствам наблю­да­те­лей, кото­рые мог­ли поз­во­лить себе раз­мыш­лять и оце­ни­вать в то вре­мя как мир стре­ми­тель­но погру­жал­ся в хаос и гото­вил­ся к сво­е­му раз­ру­ше­нию.

Одним из таких сви­де­те­лей был Сте­фан Цвейг, зна­ме­ни­тый писа­тель, кни­ги кото­ро­го запол­ня­ют пол­ки мага­зи­нов и в наши дни. Его тра­ги­че­ская судь­ба сама сви­де­тель­ству­ет о том, как рушил­ся ста­рый мир в пер­вой поло­вине про­шло­го века и как разум терял надеж­ду на сохра­не­ние чело­веч­но­сти. Послед­ней кни­гой Цвей­га ста­ла авто­био­гра­фия, в кото­рой его соб­ствен­ная судь­ба пере­пле­те­на с судь­бой его мира. С интим­но­стью и неж­но­стью, при­су­щей толь­ко ему, Цвейг опи­сы­ва­ет, сви­де­те­лем чего ему дове­лось побы­вать. Не погру­жа­ясь в про­стран­ные раз­мыш­ле­ния, писа­тель рас­ска­зы­ва­ет о том, как изме­нял­ся наш мир и как его разум и его серд­це отзы­вал­ся на про­ис­хо­дя­щие изме­не­ния. Живые сви­де­тель­ства Цвей­га застав­ля­ют чита­те­ля думать неза­ви­си­мо от того, на каком кон­це нашей пла­не­ты он живет, на каком язы­ке раз­го­ва­ри­ва­ет и каким видит сего­дняш­ний мир. Эти сви­де­тель­ства застав­ля­ют его думать и пото­му явля­ют­ся насто­я­щей лите­ра­ту­рой, в пол­ной мере реа­ли­зу­ю­щей свое глав­ное при­зва­ние – делать наш мир, нас самих разум­нее, доб­рее и луч­ше.
«Нам выпа­ло жить в эпо­ху мас­со­вых чувств, мас­со­вой исте­рии, силу кото­рых на слу­чай вой­ны нель­зя преду­га­дать», –  так начи­на­ет он свое повест­во­ва­ние о пер­вых днях вой­ны.  [Здесь и далее цит. по кн.: С. Цвейг. Вче­раш­ний мир /​ пер. с нем. Г. Каган – М.: Ваг­ри­ус, 2004.] О тех днях, когда еще не слыш­ны были пер­вые выстре­лы, но окру­жа­ю­щим авто­ра миром уже завла­де­ло холод­ное дыха­ние инфек­ции, кото­рой суж­де­но будет уне­сти мил­ли­о­ны чело­ве­че­ских жиз­ней. Тем более потря­са­ю­щим для него ста­но­ви­лось при­бли­же­ние надви­га­ю­щей­ся ката­стро­фы сами­ми людь­ми.

«При­мер­но через неде­лю после роко­во­го выстре­ла в Сара­е­во, – пишет Цвейг, – в газе­тах нача­лась сло­вес­ная пере­пал­ка; кре­щен­до зву­ча­ло слиш­ком син­хрон­но, что­бы ока­зать­ся слу­чай­ным». Но эта син­хрон­ная «мело­дия» исте­рии оста­ва­лась боль­шин­ством неза­ме­чен­ной. Мир жил как преж­де: «…никто не помыш­лял о войне. Ни бан­ки, ни пред­при­я­тия, ни отдель­ные люди не изме­ни­ли свои пла­ны. Что нам до этих веч­ных рас­прей с Сер­би­ей, кото­рые, как мы зна­ли, в прин­ци­пе воз­ник­ли из-за несколь­ких тор­го­вых дого­во­ров, свя­зан­ных с экс­пор­том серб­ской сви­ни­ны?». Но неза­мет­но для мно­гих, кро­ме, быть может, несколь­ких сотен отча­ян­ных паци­фи­стов, кото­рых и все­рьез-то никто к тому вре­ме­ни не вос­при­ни­мал, дело при­об­ре­та­ло свои ужас­ные очер­та­ния.

«А затем насту­пи­ли послед­ние, самые кри­ти­че­ские дни июля: каж­дый час новое про­ти­во­ре­чи­вое изве­стие… Чув­ство­ва­лось, что дело серьез­но. Разом по побе­ре­жью задул холод­ный ветер стра­ха и под­мел его начи­сто». Столь при­выч­ные места отды­ха опу­сте­ли – люди воз­вра­ща­лись домой. Но по про­ше­ствии пер­во­го испу­га слу­чи­лось то, что повто­ря­лось часто и ранее, и потом, о чем буду­щим поко­ле­ни­ям нель­зя забы­вать:
«Пер­вый испуг от вой­ны, кото­рой никто не хотел – ни народ, ни пра­ви­тель­ства, – той вой­ны, кото­рая у дипло­ма­тов, ею играв­ших и бле­фо­вав­ших, про­тив их соб­ствен­ной воли выскольз­ну­ла из нелов­ких рук, пере­шел в неожи­дан­ный энту­зи­азм». Инфек­ция, столь недав­но пора­зив­шая него­то­вый к ней орга­низм, осво­и­лась в нем, и болезнь пере­шла в ста­дию лихо­рад­ки.

«Как нико­гда, тыся­чи и сот­ни тысяч людей чув­ство­ва­ли то, что им над­ле­жа­ло бы чув­ство­вать ско­рее в мир­ное вре­мя: что они состав­ля­ют еди­ное целое.

Город в два мил­ли­о­на, стра­на в почти пять­де­сят мил­ли­о­нов счи­та­ли в этот час, что пере­жи­ва­ют исто­ри­че­ский момент, непо­вто­ри­мое мгно­ве­ние и что каж­дый при­зван вверг­нуть свое кро­хот­ное «я» в эту вос­пла­ме­нен­ную мас­су, что­бы очи­стить­ся от вся­ко­го себя­лю­бия», – вспо­ми­на­ет Цвейг о тех днях. Вспо­ми­на­ет с одно­вре­мен­ным ужа­сом и вос­хи­ще­ни­ем. Ведь насколь­ко иным мог быть мир, если подоб­ное еди­не­ние люди мог­ли демон­стри­ро­вать в поры­ве люб­ви к сво­им ближ­ним. Но тако­ва уж болез­нен­ная чело­ве­че­ская при­ро­да, что гораз­до охот­нее они объ­еди­ня­ют­ся ради соб­ствен­но­го уни­что­же­ния.

Каж­дый в отдель­но­сти пере­жи­вал воз­ве­ли­чи­ва­ние соб­ствен­но­го «я», он уже боль­ше не был изо­ли­ро­ван­ным чело­ве­ком, как рань­ше, он был рас­тво­рен в мас­се, он был народ, и его лич­ность – лич­ность, кото­рую обыч­но не заме­ча­ли, – обре­ла зна­чи­мость.

«Тогда народ еще сле­по дове­рял сво­им авто­ри­те­там… Если уж дело дошло до вой­ны, то это мог­ло слу­чить­ся лишь про­тив воли их госу­дар­ствен­ных дея­те­лей: они не вино­ва­ты ни в чем, никто во всей стране не несет ни малей­шей вины. Сле­до­ва­тель­но, пре­ступ­ни­ки, под­жи­га­те­ли вой­ны долж­ны были быть по ту сто­ро­ну, в дру­гой стране: мы вынуж­де­ны защи­щать­ся от под­ло­го и ковар­но­го вра­га, кото­рый без вся­кой при­чи­ны «напал» на мир­ную Австрию и Гер­ма­нию».

Что может про­ти­во­по­ста­вить отдель­ная лич­ность столь мас­со­во­му поме­ша­тель­ству? Раз­ве может она укло­нить­ся от воли наро­да? Сво­им при­ме­ром Цвейг (как и мно­гие его совре­мен­ни­ки) пока­зы­ва­ет нам, что если уж один чело­век и не спо­со­бен изме­нить ход исто­рии, то, во вся­ком слу­чае, ему пред­став­ля­ет­ся дру­гая, быть может, наи­бо­лее важ­ная цен­ность – цен­ность сохра­не­ния сво­е­го разу­ма, кото­рый, будучи сви­де­те­лем окру­жа­ю­щих его собы­тий, спо­со­бен запом­нить и понять их, что­бы сви­де­тель­ство­вать об этом буду­щим поко­ле­ни­ям.

«То, что я сам не под­верг­ся это­му вне­зап­но­му дур­ма­ну пат­ри­о­тиз­ма, я отно­шу отнюдь не на счет осо­бой трез­во­сти или зор­ко­сти, а опы­та пред­ше­ству­ю­щей сво­ей жиз­ни. Еще за два дня до того я был в «непри­я­тель­ском стане» и тем самым мог убе­дить­ся, что жите­ли Бель­гии были таки­ми же мир­ны­ми и бес­печ­ны­ми, как мои сооте­че­ствен­ни­ки… Я уже мно­гие годы не дове­рял поли­ти­ке и как раз в послед­нее вре­мя в бес­чис­лен­ных раз­го­во­рах с мои­ми фран­цуз­ски­ми и ита­льян­ски­ми дру­зья­ми обсуж­дал всю бес­смыс­ли­цу вой­ны», –гово­рит Цвейг. Но все же его голос, и голос немно­гих (в срав­не­нии с основ­ной мас­сой) его еди­но­мыш­лен­ни­ков заглу­ша­ла мело­дия, вос­хва­ля­ю­щая низ­мен­ные чув­ства людей и воз­вы­ша­ю­щая их до высо­ты если не доб­ро­де­те­ли, то, во вся­ком слу­чае, без­услов­ней­шей нор­мы.

«…Тор­же­ствен­но кля­лись писа­те­ли, что нико­гда в буду­щем не будут иметь ниче­го обще­го ни с фран­цу­за­ми, ни с англи­ча­на­ми в обла­сти куль­ту­ры, и даже боль­ше: они бук­валь­но в одну ночь реши­ли, что ни англий­ской, ни фран­цуз­ской куль­ту­ры вооб­ще нико­гда не суще­ство­ва­ло. Вся их куль­ту­ра ничтож­на и ниче­го не сто­ит по срав­не­нию с немец­кой осно­ва­тель­но­стью, немец­ким искус­ством и немец­ким харак­те­ром. Еще хуже обсто­я­ло с уче­ны­ми. Фило­со­фы не нашли ниче­го умнее, как объ­явить вой­ну «желез­ной купе­лью», кото­рая бла­го­твор­но воз­дей­ству­ет на силы наро­да. Им на помощь спе­ши­ли вра­чи, кото­рые столь рья­но рас­хва­ли­ва­ли свои про­те­зы, что даже воз­ни­ка­ло жела­ние ампу­ти­ро­вать себе здо­ро­вую ногу и заме­нить ее таким вот искус­ствен­ным шта­ти­вом. Жре­цы всех веро­ис­по­ве­да­ний тоже не жела­ли оста­вать­ся в сто­роне и вли­лись в общий хор; ино­гда каза­лось, что перед тобой бес­ну­ю­ща­я­ся тол­па, хотя это были те же самые люди, чьим разу­мом, чьей твор­че­ской энер­ги­ей, чьи­ми поступ­ка­ми мы вос­хи­ща­лись еще неде­лю, месяц тому назад».
И самым потря­са­ю­щим в этом безу­мии было, то, что боль­шин­ство этих людей были дей­стви­тель­но искрен­ни. С искрен­ним энту­зи­аз­мом взя­лись они за свое, как каза­лось им пра­вое дело, забы­вая при этом о наи­выс­шем пред­на­зна­че­нии искус­ства и лите­ра­ту­ры –быть хра­ни­те­ля­ми все­го «само­го чело­веч­но­го в чело­ве­ке», как писал Цвейг.
А потом про­зву­ча­ли пер­вые выстре­лы, и аго­ния, захлест­нув­шая на дол­гие годы весь мир, ста­ла явной. Нена­висть вырва­лась нару­жу, при­но­ся наро­дам и людям мно­гие несча­стья, о кото­рых так недав­но пре­ду­пре­жда­ли немно­го­чис­лен­ные мар­ги­на­лы.

«В самое бли­жай­шее вре­мя ста­ло оче­вид­ным, какое ужас­ное несча­стье повлек­ло за собой вос­хва­ле­ние ими вой­ны и их оргии нена­ви­сти. Все вою­ю­щие наро­ды и без того в 1914 году нахо­ди­лись в состо­я­нии край­не­го воз­му­ще­ния, самые страш­ные слу­хи неза­мед­ли­тель­но под­твер­жда­лись, вери­ли в самую абсурд­ную ложь… сказ­ки – кото­рые все­гда во вре­мя любой вой­ны появ­ля­ют­ся на тре­тий или чет­вер­тый день – о выко­ло­тых гла­зах и отруб­лен­ных руках запол­ни­ли газе­ты. Да, они, те, кто, ниче­го не подо­зре­вая, пере­да­ва­ли даль­ше подоб­ную ложь, не веда­ли, что этот трюк с обви­не­ни­ем вра­же­ских сол­дат во всех мыс­ли­мых жесто­ко­стях явля­ет­ся таким же воен­ным сна­ря­же­ни­ем, как бое­при­па­сы и само­ле­ты, и что он все­гда, в любой войне, извле­ка­ет­ся из арсе­на­лов сра­зу же, в пер­вые дни. Вой­ну невоз­мож­но согла­со­вать с разу­мом и спра­вед­ли­во­стью. Ей тре­бу­ют­ся взвин­чен­ные чув­ства, ей тре­бу­ет­ся порыв для соблю­де­ния сво­их инте­ре­сов и воз­буж­де­ния нена­ви­сти к вра­гу». И когда этот порыв исся­ка­ет в сво­ей пер­вич­ной при­ро­де, под­да­ва­ясь осо­зна­нию реаль­ной кар­ти­ны тех бед, к кото­рым при­во­дит любое мас­со­вое поме­ша­тель­ство, за дело при­ни­ма­ют­ся «про­фес­си­о­на­лы». Цвейг опи­сал это так: «Но в самой чело­ве­че­ской при­ро­де зало­же­но, что силь­ные чув­ства невоз­мож­но под­дер­жи­вать до бес­ко­неч­но­сти – ни в отдель­ном инди­ви­де, ни в наро­де, – и это извест­но воен­ной машине. Ей тре­бу­ет­ся поэто­му искус­ствен­ное раз­жи­га­ние стра­стей, посто­ян­ный «допинг», и слу­жить это­му кну­ту – с чистой или запят­нан­ной сове­стью, искренне или толь­ко сле­дуя про­фес­си­о­наль­но­му дол­гу – долж­на интел­ли­ген­ция, поэты, писа­те­ли, жур­на­ли­сты. Они уда­ри­ли в бара­бан нена­ви­сти и били в него что есть мочи, пока у каж­до­го нор­маль­но­го чело­ве­ка не лопа­лись в ушах пере­пон­ки, не сжи­ма­лось серд­це…

Послед­ствия были губи­тель­ные. В ту пору, когда про­па­ган­да в мир­ное вре­мя еще не успе­ла себя дис­кре­ди­ти­ро­вать, люди, несмот­ря на нескон­ча­е­мые разо­ча­ро­ва­ния, еще счи­та­ли, что все, что напе­ча­та­но, прав­да. И таким обра­зом чистый, пре­крас­ный, жерт­вен­ный энту­зи­азм пер­вых дней посте­пен­но пре­вра­щал­ся в оргию самых низ­мен­ных и самых неле­пых чувств чело­ве­ка».

Навер­ное, когда-нибудь в дале­ком буду­щем исто­ри­ки или меди­ки напи­шут огром­ный учеб­ник о том, как выгля­дят симп­то­мы раз­ви­ва­ю­щей­ся мас­со­вой пато­ло­гии, кото­рая пора­жа­ла чело­ве­че­ство мно­гие сто­ле­тия его суще­ство­ва­ния. По край­ней мере, я на это наде­юсь. И фак­ти­че­ским осно­ва­ни­ем к мате­ри­а­лу этой весь­ма важ­ной для всех людей кни­ги послу­жат живые сви­де­тель­ства про­шло­го, о кото­рых нам нель­зя забы­вать. Они напи­шут о том, как эта болезнь пора­жа­ет обще­ство, как про­яв­ля­ет себя в ужа­сах и кро­меш­ной мгле нена­ви­сти друг к дру­гу до того близ­ких или же совсем незна­ко­мых людей. Но так­же они напи­шут и о том, как при­хо­дит к боль­но­му орга­низ­му осо­зна­ние его дей­стви­тель­но­го состо­я­ния, и о том, как болез­нен­но про­хо­дит его выздо­ров­ле­ние. А при­хо­дит оно мед­лен­но – путем осо­зна­ния чело­ве­ком истин­но­го поло­же­ния, раз­мыш­ле­ния, отвле­чен­но­го от низ­мен­ных чувств и горя­щих эмо­ций. И пото­му столь цен­ной ока­зы­ва­ет­ся в подоб­ной ситу­а­ции роль кри­ти­че­ски мыс­ля­щей лич­но­сти, если и не спо­соб­ной уско­рить этот про­цесс, то при­зван­ной сви­де­тель­ство­вать о нем в буду­щем.

Впро­чем, об этом гораз­до луч­ше рас­ска­зал сам автор сви­де­тель­ства, Сте­фан Цвейг. И несмот­ря на всю тра­гич­ность его судь­бы и кру­ше­ние его устрем­ле­ний, мы слы­шим сей­час его голос, убе­ре­га­ю­щий каж­до­го лич­но из нас от безум­ства обще­го поме­ша­тель­ства и сле­до­ва­ния при­ду­ман­ным во мгно­ве­ние «иде­а­лам». А зна­чит, его труд был отнюдь не напра­сен.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 
 

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: