Путь в языкознание

О роли самообразования в жизни ученого ТрВ-Наука рассказал докт. филол. наук, академик РАН, главный научный сотрудник Отдела славянского ознания Института славяноведения РАН Владимир Антонович Дыбо. Эти стоит предварить информацией, что В.А. родился 30 апреля 1931 года в селе Пироговка Сумской области Украины.

В. Дыбо. Студент историко-Филологического факультета Горьковского университета. 1950 год
В. Дыбо. Студент историко-Филологического факультета Горьковского университета. 1950 год

По-видимому, такой текст может написать любой интеллигентный , так как всякое , — прежде всего это . Школа имеет лишь вспомогательное и систематизирующее значение. В школе я, например, научился писать письменным шрифтом. До школы писал печатными буквами. Много писал, и даже довольно большие тексты. Читать начал в три года. Мне подарили детскую книжку со стихотворным текстом, кто-то из взрослых, видимо, прочел это стихотворение вслух, проводя пальцем по строчке, указывая на слова. Я, конечно, сразу запомнил это стихотворение и начал «читать», так же проводя пальцем по строчке и указывая на слова.

Помню, как мать говорила соседке, что я читать не умею, но помню текст. Но я помнил не только текст, но и каждое слово, и части слов (слоги). Одну строчку я помню до сих пор: «Бородатого козла обезьяна повезла». Потом отец на примере двух слов: папа, мама — показал, как складываются слоги и слова. С детскими книгами было там, где мы жили, очень плохо. Как-то отец привез маленькую детскую книжку Льва Толстого. Там был, помнится, такой текст: «Маша ела грушу, а у Даши текли слюнки. Стыдно, Даша! Вытри губы!». Меня этот текст очень удивил. Я был уверен, что стыдно должно быть Маше, которая не поделилась с Дашей своей грушей. Указанные две книги — это, пожалуй, все детские книги, которые я помню из своего раннего детства.

Поэтому читать приходилось газету «Известия», которую выписывал отец. Основные разделы, которые я читал, — это: «На фронтах в Испании» и «Бои в Китае». Очень любил рассматривать карикатуры. Одну карикатуру довольно хорошо помню до сих пор: два господина — один низенький, толстый, в котелке; другой высокий, тощий, в цилиндре прикрываются зонтиками от самолетов, летящих и сбрасывающих бомбы. В тексте под карикатурой и, кажется, на зонтике фигурировало слово умиротворение: в тексте разоблачалась умиротворения агрессоров.

Я знал, что толстый в котелке — это француз; тощий, высокий, в цилиндре — это англичанин; с французом, но, конечно, не прямо, связывалась фамилия Деладье, а с англичанином — Чемберлен. Из других лиц — министр иностранных дел Японии Иосука Мацуока (кажется, сейчас его называют Ёсуке Мацуока). Из более постоянных фигурантов: президент Соединенных Штатов Америки Рузвельт и враги-фашисты Гитлер и Муссолини.

По-видимому, из этого времени идет мое знакомство с такими лицами, как Бенеш, Димитров, Долорес Ибаррури. Ну и, конечно, уже с детского сада, а не только из газеты, я знал деятелей советского государства и коммунистической партии. В детском саду мы пели песню о товарище Рыкове, очень она нам понравилась. Однако, когда через некоторое время мы изъявили желание спеть эту песню, оказалось, что ее петь нельзя. Послышался шепот: «Враг народа!» — и нас стали расспрашивать, кто нас этой песне научил.

Процессы 1937 года подробно «освещались» в газете. Я с матерью читал эти тексты. Особенно помню последние слова подсудимых. Мама плакала, приговаривая: «Бедные! Зачем же они так поступали?» Мне больше всего запомнилось последнее слово, кажется, Ягоды, он просил сохранить ему жизнь, чтобы хотя бы из-за тюремной решетки видеть, как процветает Родина. В 1938 году мы переехали в Павлово-на-Оке, и там в 1939 году я пошел в школу.

Тут нужны, вероятно, некоторые пояснения. Семья была в некотором отношении двуязычной. Отец достаточно хорошо говорил и писал по-русски, но все рассказы его о детстве, о работе на Украине, о первой мировой войне, о гражданской войне были на украинском языке. Мать — тоже украинка, но очень быстро приспосабливалась к диалекту той местности, где мы проживали.

Бабушка (мать отца) — дочь донской казачки и поляка, сосланного в действующую армию на за участие в восстании, по-видимому, Костюшки, а после демобилизации служившего управляющим имением помещицы-полячки была после смерти отца взята на воспитание этой помещицей, но этот опыт помещичьего обучения был не очень удачным: она научилась читать по-русски в форме, хорошо описанной Гоголем, считать по-немецки и петь несколько польских песенок, убаюкивая меня.

К этому времени она была абсолютно глухой, но хорошо читала по губам. Поэтому я, общаясь с ней, в скором времени разучился говорить, т.е. имитировал речь, действуя всеми органами речи, кроме голосовых связок. Единственным «лечением» было заставить читать вслух. Мы начали читать вслух по очереди роман Льва Толстого «Война и мир», в результате этого чтения речь у меня восстановилась.

К этому времени относятся и мои первые попытки изучить другой язык. Я обнаружил у отца книжку «Элементы эсперанто», начал учить этот язык и даже, о чем свидетельствуют мои записи на полях обрывков этой книжки, пытался обучать этому языку бабушку. Первое увлечение в школе у меня было, по-видимому, историей: в школьной библиотеке был том «Детской энциклопедии» (дореволюционного издания), посвященный древней истории, я прочел его буквально запоем; там же, по-видимому, я обнаружил «Русскую историю в самом сжатом очерке» М.Н. Покровского и прочел ее, это было интересно уже потому, что в этих книгах были совсем другие интерпретации событий, чем те, которым нас учили тогда и  в дальнейшем в школе.

Затем мое увлечение перешло на точные науки. В начале третьего класса я выпросил у старшего товарища «Геометрию» А.П. Киселёва (Планиметрию) и к концу четвертого класса довольно тщательно проштудировал ее, сделав все упражнения, предлагаемые в конце разделов (я до сих пор остаюсь поклонником этого блестящего учебника, стереометрию я учил тоже по А.П. Киселёву, но это в старших классах), особенно мне нравились доказательства теорем от противного, и потом, когда мы стали изучать геометрию в школе, я приводил в восхищение преподавателя (что было своего рода обманом, так как я все эти доказательства проработал задолго до соответствующего урока, а вовсе не мгновенно, как казалось, находил блестящее решение).

Потом Лев Борисович (этот преподаватель) и преподавательница старших классов обижались на меня за то, что я не поступил на физмат, что напрасно: я, в сущности, тугодум, мыслю медленно, с массой сомнений, упорно преодолевая их и добиваясь максимальной надежности; часто надолго оставляя почти завершенную работу, отправляюсь в поиск новых фактов или других доказательств. Блестящий из меня бы, пожалуй, не получился: это другой тип мышления. Но любовь к математике я сохранил на всю жизнь.

В 7 классе я по книжке «Элементы дифференциального и интегрального исчисления» познакомился с этим  разделом математики, затем купил книгу «Аналитическая геометрия» и проштудировал ее, время от времени продолжал заниматься разными разделами математики, будучи на ист.-филфаке Горьковского университета, со школьных лет и до сих пор с интересом читаю книги по истории математики и по истории физики и других естественных наук (не популярные).

В. Дыбо. Аспирант МГУ. 1954 год
В. Дыбо. Аспирант . 1954 год

Из естественных наук мне, вероятно, подошла бы экспериментальная физика, я с увлечением читал книги Дж. Тиндаля «Звук» и «Свет» и другие книги с описанием физических экспериментов, но здесь другая загвоздка: физик-экспериментатор, по моему мнению, должен уметь сделать физический прибор или по крайней мере уметь придумать его, хорошо представляя технические трудности его построения и сложности в проведении эксперимента.

В условиях районного центра это было сложно. Детекторный приемник с грифелем из карандаша и с лезвием от безопасной бритвы мы с моим другом Колькой Голубевым сделали, и он хорошо работал: Колька протянул огромную антенну между двумя далеко отстоящими березами. Но вот моя попытка построить телевизор с диском Нимкова провалилась: большой лист алюминия я нашел, но, чтобы вырезать из него диск и просверлить отверстия, у нас не было инструмента и не было знакомого мастера, который мог бы сделать это для нас, а самое главное: не было электронной лампы и негде было ее купить; тут еще оказалось, что соответствующие экспериментальные передачи Горьковская радиостанция прекратила уже перед войной. В школе физика тоже была чисто теоретической, так как не было приборов. Только когда я учился в 9 классе, пришел молодой физик и устроил физический кружок, и тогда мы начали делать физические приборы; это была очень хорошая и увлекательная практика, но для меня было уже поздно, и у меня уже было новое увлечение.

С 5 класса у нас иностранным языком был немецкий. Когда в 1945 году кончилась война и с фронта вернулись солдаты, в Павлове-на-Оке появились немецкие книги. Моему товарищу отец привез детский, весьма сентиментальный немецкий роман. Я учился на сплошные пятерки и к 7-му классу должен был бы знать язык довольно прилично, поэтому я попросил у товарища этот роман почитать, но, к моему удивлению и стыду, я мог там понять в основном только слова der, die и das.

Поняв, что школьное обучение мне здесь ничего не дало, я решил заняться этим самостоятельно: я расписал большой немецко-русский словарь, который у меня был, по морфемам, составив словарь корней, суффиксов и приставок, и начал читать книгу, опираясь на этот мой словарик, используя, конечно, для поправок и большой немецко-русский словарь. Довольно скоро я прочел этот роман и накопил большой запас немецких слов. Роман был, конечно, скверный: типа русских детских романов Чарской, но пользу принес.

В 8 классе уже средней школы № 3 у меня произошел конфликт с учительницей русского языка и литературы:

в моем сочинении она отметила ряд пунктуационных ошибок, т.е. проставила ряд запятых там, где я их не поставил, и зачеркнула несколько мной поставленных. Я эту правку оспорил. Будучи умным человеком, она для разрешения этого конфликта обратилась за советом к старшей своей коллеге.

Та, просмотрев мое сочинение, подтвердила, что моя пунктуация полностью соответствует моей интерпретации содержания моего текста, и попросила прислать меня к ней. Когда я пришел, она объяснила мне суть наших расхождений в интерпретации моего текста, предложила прочитать книгу А.М. Пешковского «Русский синтаксис в научном освещении» и дала ее мне. Эта книга была написана А.М. Пешковским, когда он работал учителем в гимназии, изложение ее было рассчитано на уровень знаний нормального гимназиста.

В дальнейшем А.М. Пешковский несколько расширил ее проблематику и текст, но книга осталась очень понятно и увлекательно (популярно) написанной. Хотя она была посвящена в основном проблемам синтаксиса, она, в сущности, была великолепным введением в научное языкознание: она знакомила читателя с основными лингвистическими понятиями и с грамматическими единицами и грамматической системой русского языка.

Мне и сейчас представляется, что уже тогда, прочитав эту книгу, я по-настоящему понял системный характер языка и то, что языкознание — тоже . Это чтение заставило меня начать поиски литературы по этой науке, что, конечно, в районном центре, каким был г. Павлово-на-Оке, было не очень легко. В маленьком книжном магазинчике я купил несколько книжек на латинском языке из серии «Римские классики», но учебник латинского языка и латинско-русский словарь удалось купить уже только в Горьком, когда я учился в университете.

Я обратился к учительнице немецкого языка, которая учила нас в семилетней школе, у нее обнаружились «История немецкого языка» В.М. Жирмунского и сборник статей по немецкому языку разных авторов, и она мне их с удовольствием дала. Поиски в библиотеках привели к тому, что в библиотеке треста «Росинструмент» нашлась книга Ж. Вандриеса «Язык». Знакомство с немецким языком, подкрепленное книгой В.М. Жирмунского, определило, по-видимому, мой интерес к сравнительно-историческому языкознанию с его приматом языковой формы и к таким явлениям, как абляут и, позднее, ударение, тон (но интерес к абляуту, насколько мне помнится, возник еще при чтении книги А.М. Пешковского).

В 1949 году я поступил в Горьковский государственный университет. Нет! Не поступил: мне поставили 4 за сочинение и «приняли» в «кандидаты» в . Как я при помощи «Комсомольской правды» всё же пробился в студенты, об этом долго рассказывать. Второе, через что нужно было пробиваться, — это господствовавшее тогда марровское учение о языке.

Прочитав сочинения Н.Я. Марра (в областной библиотеке было 4 тома, 5-й том отсутствовал), я понял, что это учение я не пойму, и решил переходить (поступать) на физмат; но тут разразилась дискуссия, и И.В. Сталин отменил , и я остался в языкознании. При уровне науки в наших провинциальных университетах мое абсолютное самообразование продолжалось и в Горьковском университете, поэтому во всех автобиографических анкетах я пишу, что до уры МГУ я был фактически аутодидактом. Ну, а научная работа — это ведь тоже самообразование.

Тут может быть задан вопрос, почему я поступил в Горьковский университет, а не, например, в МГУ. От Горького до Павлова-на-Оке 5 часов на поезде и регулярно ходят различные автомашины, так что всегда можно было доставить или прихватить тючок картофеля или другое съестное с родительского огорода — в те голодные годы это было важно.

После окончания университета меня отправили по распределению в Марийскую республику и не оставили в аспирантуре, поскольку я получил комсомольский выговор. Его я получил за то, что объяснил своим однокурсницам, почему В.И. Ленин не смог понять ту часть «Логики» Гегеля, которая посвящена дифференциальному и интегральному исчислению: в российских гимназиях этот раздел математики не преподавался, хотя в Германии он уже был введен в среднюю школу. Я сам, будучи в 7 классе советской школы, достаточно легко выучил его по книжке «Элементы дифференциального и интегрального исчисления», переведенной с немецкого уже после революции, и поэтому это место в «Логике» Гегеля понял.

Затем я работал учителем в вечерней школе пос. Красногорск. По межбиблиотечному абонементу я выписывал из Ленинки книги, а микроы заказывал там же за деньги, это было недорого, а мой ученик и приятель-шофер (очень милый татарин) имел фотоувеличитель, и мы вместе переносили на фотобумагу кадры (страницы) с микрофильма. Аппаратом для просмотра этих микрофильмов был обыкновенный детский фильмоскоп, с его помощью можно было читать микрофильм, направив этот аппарат на пламя керосиновой лампы (этим чтением я занимался самостоятельно, зрение тогда у меня было очень хорошее).

Приехав в Красногорск (Кожласола), я разослал в крупнейшие университеты письма с вопросом, планируется ли прием в аспирантуру по индоевропейскому сравнительно-историческому языкознанию, и с предложением своей темы «ларингальная гипотеза». Из МГУ ответил Вяч. Вс. Иванов, который прислал указание на статью Згусты, которая содержала обширную библиографию по этой теме, и ряд указаний на условия, необходимые для этой работы (в основном чтение научной литературы на всех европейских языках и научное знание индоевропейских языков, в том числе хеттского).

За год моего учительства я проштудировал соответствующую литературу, написал реферат и послал его в Отдел аспирантуры филфака МГУ с соответствующим заявлением на допуск к экзаменам. На экзамене по марксизму я не смог ответить на вопрос: «Сколько яиц в текущем году должны снести советские куры по последнему постановлению Пленума ЦК ?», однако Вяч. Вс. Иванову удалось добиться моего приема в аспирантуру.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

См. также:

Подписаться
Уведомление о
guest
2 Комментария(-ев)
Встроенные отзывы
Посмотреть все комментарии
Римма
Римма
7 года (лет) назад

А я при поступлении в аспирантуру не ответила на вопрос «Ошибки группы Плеханова» :-) Но тоже поступила.

Александр
Александр
6 года (лет) назад

Очаровательные воспоминания! Пожалуй, для меня самое здесь удивительное — это то, что, работая в школе учителем,уважаемый Владимир Антонович сумел найти время для подготовки в аспирантуру. Когда я был учителем, свободного времени я найти не мог.

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: