Почему я не уехал?

Этот сакра­мен­таль­ный вопрос мне зада­ва­ли мно­гие, даже круп­ные пер­со­ны из госу­дар­ствен­ной адми­ни­стра­ции. «С Вашим име­нем, с Вашим вла­де­ни­ем язы­ка­ми, с Вашим оби­ли­ем меж­ду­на­род­ных кон­так­тов, что Вас удер­жи­ва­ет в этой нище­те и в без­на­де­ге?». Когда, каза­лось, уез­жа­ют все, кто может. Brain drain про­но­сил­ся ура­га­ном по рос­сий­ской нау­ке и уно­сил самых силь­ных, самых спо­соб­ных, потен­ци­аль­ных нобе­лев­ских лау­ре­а­тов. Я был бли­зок к тому, что­бы уехать, когда вышел из тюрь­мы и лаге­ря в 1982 г. и меня нику­да не бра­ли на рабо­ту. Но не уехал. Не остал­ся за гра­ни­цей и потом, когда не раз выез­жал пре­по­да­вать в уни­вер­си­те­тах Евро­пы и США. Поче­му?

По мно­гим при­чи­нам, кото­рые, воз­мож­но, пред­став­ля­ют инте­рес для тех, кто реша­ет сей­час для себя этот вопрос, и для тех, кого забо­тит опу­сто­ше­ние рус­ской нау­ки.

Все эти при­чи­ны, на мой взгляд, сво­дят­ся к двум: при­вя­зан­ность к родине (я избе­гаю затас­кан­но­го сло­ва «пат­ри­о­тизм») и опа­се­ние не добить­ся успе­ха на чуж­бине. Рас­смот­рим сна­ча­ла вто­рой ком­плекс при­чин.

Не нужен мне берег турецкий

Преж­де все­го, я в пожи­лом воз­расте. У нас мож­но рабо­тать и полу­чать зар­пла­ту и после 80, всё зави­сит от бла­го­рас­по­ло­же­ния началь­ства, а там, кто бы ты ни был, стук­ну­ло 65 — выхо­ди на пен­сию. Конеч­но, там пен­сия очень близ­ка к зар­пла­те, поз­во­ля­ет жить. Но, что­бы ее зара­бо­тать, нуж­но тру­дить­ся мно­го деся­ти­ле­тий — есте­ствен­но, там. Что уже невоз­мож­но.

Это, разу­ме­ет­ся, не отно­сит­ся к моло­дым. Им этот «запрет на рабо­ту» не гро­зит. Но всту­па­ет в силу дру­гая труд­ность. Все инте­рес­ные вакан­сии либо заня­ты сво­и­ми, мест­ны­ми кад­ра­ми, либо при­смот­ре­ны сво­и­ми, кото­рые дол­го жда­ли их осво­бож­де­ния. А тут явля­ет­ся чужой и пре­тен­ду­ет. Его про­пу­стят, толь­ко если он обла­да­ет исклю­чи­тель­ны­ми и всем оче­вид­ны­ми зна­ни­я­ми, совер­шен­но дефи­цит­ны­ми. А это обыч­но быва­ет как раз у пожи­лых, у моло­дых же встре­ча­ет­ся толь­ко в слу­чае остро­го спро­са на некую про­фес­сию, нали­че­ству­ю­щую у при­ез­же­го и дефи­цит­ную у сво­их. Так что сто­ит ехать, лишь если уже заго­тов­ле­но место, — по при­гла­ше­нию.

Далее, есть пре­пят­ствие, важ­ное для гума­ни­та­ри­ев. Я вла­дею язы­ка­ми, но язы­ки, кото­ры­ми я овла­дел, не срав­нят­ся по воз­мож­но­стям для меня с моим род­ным рус­ским. На нем я могу выра­зить тон­чай­шие оттен­ки мыс­лей и чувств, мне доступ­но всё его богат­ство. На дру­гих язы­ках я не столь сво­бо­ден. Более того, я на рус­ском обра­ща­юсь к людям, чув­ства и мыс­ли кото­рых я хоро­шо пони­маю (даже если с ними не согла­сен) и кото­рые пони­ма­ют меня. Достичь это­го с ино­стран­ной ауди­то­ри­ей гораз­до слож­нее. Имен­но, «мы гово­рим на раз­ных язы­ках» — в обо­их смыс­лах: в бук­валь­ном и в пере­нос­ном. Там не важ­ны мно­гие наши про­бле­мы, а мне чуж­ды и неин­те­рес­ны мно­гие их про­бле­мы. Поэто­му, рабо­тая там, я обыч­но всё боль­ше тос­кую по дому.

Тре­тья при­чи­на — тот непре­лож­ный факт, что к недо­стат­кам нашей жиз­ни, как бы они ни были вели­ки, мы всё же адап­ти­ро­ва­лись, при­учи­лись с ними худо-бед­но справ­лять­ся, а пре­иму­ще­ства наше­го оби­та­ния (пусть их и немно­го) мы научи­лись очень пол­но исполь­зо­вать. Уме­ем обой­ти началь­ство, обез­опа­сить­ся нуж­ны­ми справ­ка­ми, выбить посо­бия и т. п. А на Запа­де жиз­нен­ных благ пусть и мно­го, но мы их не осво­и­ли, мы их не зна­ем, не при­вык­ли ими поль­зо­вать­ся, и прой­дет нема­ло вре­ме­ни, пока мы их осво­им. А вот запад­ные непри­ят­но­сти обру­ши­ва­ют­ся на нас неожи­дан­но и порою ката­стро­фич­но. Того и гля­ди, то полит­кор­рект­ность нару­шим, то в sexual harrasment вля­па­ем­ся, то под­пись под каким-то эко­но­ми­че­ским обя­за­тель­ством не гля­дя поста­вим.

Родная моя сторона

Рис. В. Алек­сан­дро­ва

Теперь мож­но рас­смот­реть и дру­гой ком­плекс при­чин удер­жа­ния от эми­гра­ции — при­вя­зан­ность к родине. Это очень эмо­ци­о­наль­ный фак­тор. Мож­но гово­рить о высо­ких мате­ри­ях — пат­ри­о­тиз­ме, чув­стве наци­о­наль­ной гор­до­сти и соли­дар­но­сти, о воз­му­ще­нии «пре­да­те­ля­ми» (сме­ни­ли граж­дан­ство!) и «пере­ле­та­ми» (ищут, где луч­ше, забы­ли моги­лы пред­ков), о чув­стве дол­га перед роди­ной. В этом видят спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ские чув­ства, отли­ча­ю­щие чело­ве­ка от живот­но­го. Мож­но поста­вить вопрос ина­че: чело­век -такое же тер­ри­то­ри­аль­ное живот­ное, как кош­ка и мно­гие дру­гие живот­ные. Он при­вы­ка­ет к род­ной тер­ри­то­рии, уве­рен­но себя чув­ству­ет на ней, а на дру­гих робе­ет и стра­да­ет. У него с дет­ства рабо­та­ет пси­хо­ло­ги­че­ский имприн­тинг, при­вя­зы­ва­ю­щий его к род­ной тер­ри­то­рии. При такой поста­нов­ке вопро­са при­вя­зан­ность к родине — не осо­бое отли­чие чело­ве­ка, а живот­ный инстинкт, толь­ко укра­шен­ный кра­си­вы­ми сло­ва­ми. Кста­ти, от это­го он не ста­но­вит­ся сла­бее.

Но и в том, и в дру­гом слу­чае не понять, поче­му у насе­ле­ния Рос­сии это чув­ство силь­нее, чем у жите­лей евро­пей­ских стран и Аме­ри­ки. Англи­ча­нин или аме­ри­ка­нец, при­ез­жая во Фран­цию, очень быст­ро аккли­ма­ти­зи­ру­ет­ся и может жить там нор­маль­но года­ми. Нем­цы года­ми жили в Ита­лии или в Англии. И т. д. Были и рус­ские, года­ми жив­шие за гра­ни­цей, — Тур­ге­нев, Ива­нов, Гер­цен. Но это были исклю­че­ния, еди­ни­цы, выход­цы из дво­рян­ской интел­ли­ген­ции, по циви­ли­за­ции вполне запад­ной. Для мас­сы рус­ско­го наро­да пере­езд в дру­гую стра­ну тяго­стен, несмот­ря на все заман­чи­вые бла­га и удоб­ства запад­ной жиз­ни. Поче­му?

Кро­ме сла­бо­го вла­де­ния язы­ка­ми (оно пре­одо­ле­ва­ет­ся), при­выч­ки мно­гих рабо­тать спу­стя рука­ва и полу­чать за это мини­маль­ную, но гаран­ти­ро­ван­ную зар­пла­ту (на Запа­де так не полу­чит­ся) и дру­гих пре­пят­ству­ю­щих раз­ли­чий есть и еще, по мень­шей мере, две осо­бен­но­сти Рос­сии, кото­рые меша­ют рос­сий­ским граж­да­нам лег­ко поки­нуть обжи­тые места и отпра­вить­ся на поис­ки сча­стья за рубеж.

Чемодан, вокзал, Европа

Пер­вая осо­бен­ность состо­ит в том, что наше насе­ле­ние вооб­ще менее мобиль­но, чем запад­ное. Это мож­но хоро­шо наблю­дать на при­ме­ре уче­ных. Ведь мы в юно­сти посту­па­ем в вуз и этот един­ствен­ный вуз закан­чи­ва­ем. А на Запа­де иско­ни было при­ня­то у сту­ден­тов за вре­мя сту­ден­че­ской жиз­ни сме­нить два-три уни­вер­си­те­та в раз­ных горо­дах, а то и стра­нах. Затем, устро­ив­шись на иссле­до­ва­тель­скую или пре­по­да­ва­тель­скую рабо­ту, наш выпуск­ник может до смер­ти про­ра­бо­тать на одном месте, часто в том же вузе, кото­рый он окон­чил, и это счи­та­ет­ся нор­маль­ным. А на Запа­де нор­маль­ным счи­та­ет­ся сме­на места рабо­ты при каж­дом повы­ше­нии ста­ту­са. То есть в сво­ем учре­жде­нии уче­ный в нор­ме не полу­чит повы­ше­ния. Ска­жем, что­бы доцент стал про­фес­со­ром, он дол­жен подать на кон­курс в дру­гой вуз, в дру­гой город.

Поче­му так сло­жи­лось? В зна­чи­тель­ной части здесь дей­ство­ва­ли тра­ди­ции кре­пост­ни­че­ства, не так уж дав­но отме­нен­но­го у нас, при кото­рых проч­ная связь чело­ве­ка с местом его жиз­ни и рабо­ты счи­та­лась нор­мой. Кро­ме того, ска­зы­ва­лись колос­саль­ные труд­но­сти добыть жилье на новом месте. Мы живем с веч­ным дефи­ци­том жилья и его потря­са­ю­щей доро­го­виз­ной в срав­не­нии с обыч­ны­ми зара­бот­ка­ми уче­ных. Тогда как на Запа­де при каж­дой смене места про­жи­ва­ния уче­ный лег­ко сни­ма­ет новое жилье или поку­па­ет новый дом, про­дав свой ста­рый.

Дружеская община

Вто­рая осо­бен­ность нашей стра­ны заклю­ча­ет­ся в том, что здесь люди при­вык­ли жить общи­на­ми. Это ста­рая, очень проч­но уко­ре­нен­ная тра­ди­ция. Сна­ча­ла это были кров­но-род­ствен­ные общи­ны — роды, пле­ме­на, кла­ны. В Чечне до сих пор обще­ство оста­ет­ся на этом уровне. Потом, еще на заре Киев­ской Руси, родо­вая общи­на сме­ни­лась тер­ри­то­ри­аль­ной. Дерев­ня, село состав­ля­ли «мир» рус­ско­го кре­стья­ни­на, миром реша­лись все важ­ные дела: игра­лись сва­дьбы, про­во­ди­лись похо­ро­ны. Мир совер­шал пере­де­лы зем­ли так, что­бы в каж­дой семье каж­до­му едо­ку обес­пе­чить, с чего кор­мить­ся. В сель­ской общине дей­ство­ва­ла кру­го­вая пору­ка в обще­нии с поме­щи­ком: он не с каж­до­го взи­мал оброк, а с «мира», а уж мир рас­пре­де­лял по семьям и людям.

Эта общи­на суще­ство­ва­ла вплоть до сто­лы­пин­ских реформ, кото­рые долж­ны были высво­бо­дить рус­ских хозя­ев для раз­ви­тия капи­та­лиз­ма. А кол­хо­зы про­дли­ли суще­ство­ва­ние общин­но­го быта и после рево­лю­ции (с декла­ри­ро­ван­ным соци­а­лиз­мом у них не было ниче­го обще­го — это были всё те же кре­пост­ные хозяй­ства, толь­ко хозя­ин был один — в Крем­ле). Мы толь­ко-толь­ко нача­ли выхо­дить из это­го мира. Все раз­го­во­ры об осо­бой рус­ской собор­но­сти не так уж бес­смыс­лен­ны, если пред­ста­вить себе в их осно­ве реаль­ную общин­ную тра­ди­цию. Ныне сель­ская (тер­ри­то­ри­аль­ная) общи­на раз­ру­ше­на. Но общин­ный быт нику­да не девал­ся. Мы его вос­ста­но­ви­ли, пото­му что ина­че жить не при­вык­ли. Толь­ко сей­час мы объ­еди­ня­ем­ся не по тер­ри­то­ри­аль­ным свя­зям, а по свя­зям дру­же­ским. Так ска­зать, дру­же­ская общи­на. Мы живем в обще­стве, в кото­ром госу­дар­ство высту­па­ет не как слу­жеб­ный аппа­рат, а как само­сто­я­тель­ная, неза­ви­си­мая от обще­ства сила, сто­я­щая над ним, сила, от кото­рой исхо­дят раз­ные опас­но­сти для каж­до­го отдель­но­го чле­на обще­ства. Мили­ци­о­нер чаще все­го высту­па­ет в пред­став­ле­нии каж­до­го не как защит­ник, а как потен­ци­аль­ный раз­бой­ник. Судья — не как вопло­ще­ние спра­вед­ли­во­сти, а как слу­га вла­сти­те­ля и воз­мож­ный про­да­вец при­го­во­ров. Чинов­ник — как пред­ста­ви­тель выс­ше­го клас­са и взя­точ­ник.

А объ­еди­не­ние в оппо­зи­ци­он­ные пар­тии пре­сле­ду­ет­ся и подав­ля­ет­ся, при­чем аппа­рат подав­ле­ния раз­ра­бо­тан гораз­до мощ­нее и раз­ветв­лен­нее, чем в преж­ние вре­ме­на.

В этой обста­нов­ке люди по необ­хо­ди­мо­сти ищут соли­дар­но­сти, сочув­ствия и вза­и­мо­по­мо­щи в непо­ли­ти­че­ском объ­еди­не­нии с подоб­ны­ми себе. Это неболь­шие, но очень проч­ные ячей­ки обще­ства. Наря­ду с род­ствен­ны­ми свя­зя­ми высту­па­ют в каче­стве объ­еди­ня­ю­щих свя­зи «кумов­ские», дру­же­ские, так ска­зать, побра­тим­ские. Они обра­зу­ют­ся в вузах, на рабо­те, в круж­ках по инте­ре­сам, теперь и в Интер­не­те. У каж­до­го чело­ве­ка есть теперь круг таких дру­зей, с кото­ры­ми он обсуж­да­ет все собы­тия, от кото­рых может полу­чить помощь в труд­ных обсто­я­тель­ствах, за кото­рых он и сам готов засту­пить­ся. Очень часто это вовсе не род­ствен­ни­ки. Ино­гда это сосе­ди, но вовсе не обя­за­тель­но. Чаще эти люди живут в одном горо­де, но могут быть и ино­го­род­ние. Вся стра­на состо­ит сей­час из таких дру­же­ских общин.

Часто их назы­ва­ют кла­сте­ра­ми. Но это не очень под­хо­дя­щий тер­мин. Тео­рия кла­сте­ров раз­ра­бо­та­на для эко­но­ми­ки (выяв­ле­но рое­ние род­ствен­ных круп­ных ком­па­ний), потом ее пере­нес­ли в пси­хо­ло­гию и антро­по­ло­гию. Речь идет том же, но тер­мин слиш­ком широк. «Дру­же­ская общи­на» спе­ци­фич­нее и пере­да­ет связь с пред­ше­ству­ю­щи­ми фор­ма­ми.

Когда я обду­мы­вал, не поки­нуть ли роди­ну насо­всем, я кро­ме все­го про­че­го пред­ста­вил себе, что, мне нуж­но ото­рвать­ся от сво­их дру­зей и кол­лег, сво­их уче­ни­ков, сво­их вер­ных чита­те­лей, даже сво­их неот­ступ­ных недру­гов, — и не смог. Я весь в этих свя­зях, я опу­тан ими. У меня впе­чат­ле­ние, что, несмот­ря на все пре­пят­ствия здесь и бла­го­при­ят­ную обста­нов­ку там, я бы не смог реа­ли­зо­вать себя в пол­ной мере там — так, как сумел здесь. Каж­дая моя кни­га вышла, пред­ва­ри­тель­но прой­дя через сеть дру­же­ских свя­зей — суж­де­ний, сове­тов, поощ­ре­ний, заин­те­ре­со­ван­но­сти, предо­сте­ре­же­ний, попра­вок, реко­мен­да­ций и, конеч­но, что для меня было важ­но, — вос­тор­гов. Она плы­ла по ним от задум­ки через напи­са­ние к выхо­ду в свет и вос­при­я­тию пуб­ли­кой. Мне кажет­ся, чело­век как узел дру­же­ских свя­зей — очень рус­ское явле­ние. Оно и удер­жи­ва­ет боль­шин­ство здесь.

И всё-таки почему?

Но не сто­ит слиш­ком упо­вать на эти пре­пят­ствия. Вопрос ведь в том, какое мень­шин­ство уез­жа­ет. Когда уез­жа­ют самые рабо­то­спо­соб­ные, пред­при­им­чи­вые и сме­ка­ли­стые, то дело не толь­ко в том, куда уйдут нобе­лев­ские пре­мии (они и так к нам не часто загля­ды­ва­ют). Беда в том, что ослаб­ля­ет­ся гено­фонд нации.

Не так важ­но, поче­му я не уехал, как важ­но (и страш­но!) — поче­му все меня об этом спра­ши­ва­ют.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , ,

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *