Татьяна Бирштейн: о времени и о себе

16720 декабря 2008 г. исполнилось 80 лет блестящему ученому Татьяне Максимовне Бирштейн — доктору физ.-мат. наук, главному научному сотруднику Института высокомолекулярных соединений, профессору физического факультета СПбГУ, лауреату премии РАН им. акад. В.А.Каргина 2008 г., первой российской женщине, удостоенной престижнейшей международной премии Л’Ореаль-Юнеско «Для женщин в науке». Мы сердечно поздравляем Татьяну Максимовну и желаем ей здоровья и дальнейших научных успехов. Взять интервью у юбиляра мы попросили доктора физ.-мат. наук, профессора Алексея Михайловича Ельяшевича, который несколько десятилетий проработал с Татьяной Максимовной в одной лаборатории.

— Дорогая Татьяна Максимовна! Вы даже не представляете, как я обрадовался, когда мне предложили взять у Вас интервью в преддверие Вашего юбилея. Ведь мы знакомы уже больше 50 лет. Когда я студентом 3 курса Ленинградского университета в 1957 г. пришел в Институт высокомолекулярных соединений (ИВС), Вы были очаровательной молодой женщиной, почти девочкой и в то же время уже очень серьезным ученым. Я хорошо помню защиту Вашей кандидатской диссертации в 1959 г., когда Ваш оппонент Лев Эммануилович Гуревич признался, что он первый раз в жизни не сумел найти в оппонируемой работе ни одного недостатка. Какие у Вас есть пожелания к ходу нашей беседы?

— Мне очень много лет, в моей жизни было много всего разного, и все, что происходило со страной, так или иначе касалось меня лично, поэтому я хотела бы рассказать не столько о себе, сколько о времени, в котором я жила, о своих учителях и учениках.

— И все-таки расскажите, пожалуйста, как Вы стали физиком.

— Мои родители — врачи, и в детстве я собиралась стать врачом. Я крутилась в медицинской среде и, казалось бы, для меня естественно выбрать именно эту профессию. Но в женской школе, где я училась, обсуждались только два пути — в «пед» или в «мед». И я из свойственного мне чувства противоречия решила в «мед» не идти. Я очень любила математику — у нас был очень хороший, нестандартный учитель по этому предмету, Но я считала, что профессиональное занятие математикой -совсем не женское дело, и поэтому выбрала физику.

Другом нашей семьи был известный физик Яков Григорьевич Дорф-ман, которого в семье звали Кукой Дорфманом (Qk). Когда я заикнулась о том, что хочу поступить на физфак, это сказали Куке, и он стал разговаривать со мной, выяснять, что я знаю о физике и люблю ли эксперимент. У него даже сложилось мнение, что я делаю что-то не то. Но я все-таки пошла на физфак и считаю, что поступила очень умно. У меня была золотая медаль, с которой тогда принимали в любой ВУЗ без экзаменов и собеседования. Если бы я поступила на гуманитарный факультет, я бы мучилась всю жизнь, потому что идеологические ограничения играли там громадную роль. Они коснулись в свое время даже физики, когда шельмовали квантовую химию, но все-таки это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило в гуманитарных науках. На теоретическую кафедру я не пошла, так как считала, что занятия теорией требуют очень высокого уровня и уж если становиться теоретиком, то очень хорошим. И хотя теория мне очень нравилась, я решила стать экспериментатором. Я выбрала кафедру электрофизики, которой заведовал академик Лебедев. Научный уровень кафедры был очень высокий. Я с увлечением занималась экспериментом и защитила дипломную работу на тему «Образование электропроводящих окислов на поверхности катода».

— Эта тема не имеет никакого отношения к полимерам. Как получилось, что Вы стали заниматься теорией полимеров?

168— Разумеется, после окончания университета я хотела продолжать заниматься экспериментальной физикой, но в 1951 г. в стране царил сильнейший государственный антисемитизм — шла борьба с «безродными космополитами», и раскручивалось «дело врачей-вредителей», Полученный мною диплом с отличием в отличие от золотой медали никаких преимуществ при распределении не давал, а запись в 5-м пункте анкеты «еврейка» закрывала для меня путь в любой научный институт не только Ленинграда, но и любого другого города Советского Союза. Меня дважды направляли инженером на разные заводы (вне Ленинграда) для замены производственников, у которых не было вузовского диплома. Разумеется, там я была абсолютно не нужна. В конце концов, после долгих мытарств и поездок на заводы и в министерство я устроилась инженером в проектно-конструкторское бюро (ПКБ) в Ленинграде, где проработала 3 года и выросла до старшего инженера. Поскольку в этом ПКБ делать практически было нечего (там надо было находиться, а работы было мало), я искала какое-нибудь занятие. Сначала я искала место, где мне можно было бы приходить вечером и заниматься экспериментом, но, к сожалению, это не получилось. Тогда я стала всех спрашивать, не могут ли они меня чем-нибудь загрузить. Мой приятель Олег Птицын, с которым мы вместе кончали университет, сказал, что ему как теоретику по ходу дела надо перемножать какие-то матрицы и он может их мне дать. Я стала перемножать эти матрицы и постепенно втянулась. Оказалось довольно интересно, потому что при этом получались теоретические формулы для размеров полимерных цепочек.
Я отработала в ПКБ 3 года — минимальный срок, после которого можно было говорить об уходе, если на это было согласно начальство. И тут возникла поразительная возможность поступления в аспирантуру, на теоретическую кафедру Герценовского педагогического института, — это была единственная возможность. Кафедрой заведовал Сергей Валентинович Измайлов, который каким-то образом собрал на ней профессоров очень высокого уровня, выгнанных из различных мест. Там преподавал Михаил Владимирович Волькен-штейн, уволенный из Ленинградского университета по той же причине, по которой меня не брали на работу после окончания вуза; Лев Эммануилович Гуревич; Михаил Александрович Ельяшевич (ТрВ — отец А.М. Ельяшевича), у которого тоже были проблемы, хотя и другого рода.

169Это было уже после смерти Сталина. Я узнала, что приняли в аспирантуру выпускника университета с «нехорошей фамилией», и решила поступать в аспирантуру, на теоретическую физику. Я всегда была отличницей, а здесь мне поставили тройку на экзамене по истории партии. Фактически меня завалили, так как был конкурс. Меня спасло то, что в Герценовском институте не было военной кафедры и мужчин, поступивших в аспирантуру, отправляли в армию. Сергей Валентинович сумел добиться, чтобы на освободившееся место взяли меня. Кафедра была очень хорошая. Сначала моим руководителем был М.А.Ельяшевич. Он занимался радиоспектроскопией, и я должна была заниматься расчетами спектров. Из этих спектров можно было выудить параметры внутреннего вращения молекул, очень важные для полимеров. Тогда начал издаваться реферативный журнал, которого раньше не было, и я в колоссальном количестве реферировала экспериментальные работы по радиоспектроскопии.

Но вскоре Михаил Александрович уехал в Минск, и, поскольку я уже занималась полимерами, для меня было естественным вернуться к их исследованию, но уже на новом уровне, сосредоточившись на изучении сущности этой области науки, а не на простом перемножении матриц. Моим руководителем стал М.В. Волькенштейн, основным местом работы которого к тому времени уже был Институт высокомолекулярных соединений. Не зря Олег Птицын писал в стихах:

Много разных в науку врат

Есть для выходцев из народа.

Ты стучалась в них всех подряд

От статфизики до катода.

Каждый знает, что ЯМР,

И германий, и даже спектры

Интереснее, чем размер,

Что имеет какой-то вектор.

Я отучилась в аспирантуре 4 года, попутно занимаясь деторождением, а в 1958 году Михаил Владимирович решил, что надо взять в ИВС меня и Юлия Готлиба, который был на той же кафедре ассистентом. Получив на первую просьбу отказ, М.В. устроил небольшой скандал, сказав, что, если нас не возьмут, он будет считать, что причина отказа — наша национальность, и всем это объяснит. Тогда нас взяли — это были уже не такие жесткие времена, еще продолжалась оттепель, угроза подействовала, и я начала работать в ИВСе.

— Прежде чем перейти к рассказу о Вашей работе в ИВС, вернемся немного назад. Вы пережили блокаду, награждены медалью «За оборону Ленинграда». Расскажите, пожалуйста, об этом времени.

— С осени 1941 года наша школа работала в бомбоубежище. Каждый день уменьшалось число учеников в классе. Они переставали приходить в школу, многие просто умирали. Ученики приходили грязными от коптилок. Сейчас уже трудно представить, как мы тогда жили. Это было совершенно ужасно. Я была отличницей, но у меня сохранился табель за шестой класс, где по ботанике за вторую четверть стоит тройка. Я помню, как получила эту тройку. В убежище было очень холодно, и, чтобы писать, надо было снять варежку. Я не могла ее снять из-за холода, не писала и поэтому получила тройку. В школе нас кормили супом, суп давали на класс, на общее число учеников, независимо от того, сколько учеников пришло в школу. Я помню последний суп, который нам дали перед тем, как я слегла. Это была вода, в которой плавал кусочек соленого помидора, больше в этом супе не было ничего.

В январе или феврале 42-го года я перестала ходить в школу, и в это же время перестала работать школа, потому что все дети перестали ходить. И я вообще собралась умирать. У меня началось что-то вроде психоза. Я говорила, что надо не есть сегодня, а оставить еду на завтра, так как завтра будет хуже. Тогда мама пошла в Горздрав и попросила мобилизовать ее в армию, потому что тогда она будет работать в госпитале и хоть что-то получать и я не умру. Маму не мобилизовали, но меня прикрепили, то ли к диспансеру, то ли к стационару, я не помню, как он тогда назывался. Я приходила туда два раза в день, сдавала карточку, и меня кормили. Кормежка была минимальная. Третью еду, ужин, давали сухим пайком. Я помню: иду домой и несу в какой-то баночке нечто крохотное. Это спасло меня от ощущения, что завтра не будет завтра. Количество смертей тогда было кошмарным. Мама моя работала в больнице на Лиговке, недалеко от нашего дома. В больницу приходили истощенные люди. Им давали суп, и они умирали. В приемный покой они приходили умирать. А весной, когда уже стало тепло и выглянуло солнце, заработали школы. После весны определяли, кого перевести в следующий класс. Поскольку я училась во второй и четвертой четверти, я перешла в седьмой класс и не потеряла года.

— А потом стало легче?

— Потом была другая ситуация. Не было такого голода. Голода, от которого худели и умирали; как в 41-м и 42-м годах, уже не было. Но потом было другое — ощущение страха. Помню, как я пришла в школу и мне сказали: «Беги домой, в твой дом попал снаряд». И я побежала скорее домой. Оказалось, что действительно в дом попал снаряд, а мама шла по лестнице, и на лестницу выкинуло снарядом двери, но она успела подняться на 5-й этаж, а снаряд попал в 3-й. Тогда у меня все время менялись школы. В той школе, о которой я говорила, я училась только зимой. Потом я училась в 32-й железнодорожной школе, затем школы разделили на мужские и женские, моя школа стала мужской, и я перешла в 216-ю школу на Фонтанке. В это время я жила на Петроградской стороне, в госпитале у отца, которому дали там комнату, и каждый день ездила в школу. Когда были тревоги или обстрелы, останавливались трамваи, и надо было идти пешком. Я помню, как во время обстрела я иду вдоль Ждановки и боюсь. Я иду и думаю — вот сейчас я забегу в этот подъезд, а потом в следующий. Ощущение страха не оставляло.

Я помню, как стало светло, когда сняли блокаду и дали салют. Ведь до этого была темнота — улицы были неосвещенные, окна тоже были темные — они занавешивались. На улицах стояла постоянная темнота; первую зиму, до того, как убрали город, улицы были завалены снегом и нечистотами, ведь канализация не работала и нечистоты некуда было выносить. Не было воды, была проблема — откуда взять воду. До Невы от Московского вокзала, где мы жили, воду было не донести. Я помню, как на развалинах церкви у Московского вокзала, которую взорвали еще перед самой войной (в нашем доме тогда выбило стекла в окнах), лежал снег. Мама собирала этот снег и растапливала. Иногда в нем попадались окурки. Еще я помню: сижу перед буржуйкой и жгу книжки. Мы в квартире сожгли все, что могли, — книги, мебель, двери, без которых мы могли обойтись. Все это было.

— За что вас наградили медалью «За оборону Ленинграда»?

— Поскольку я жила в госпитале, я постоянно ходила на отделение и там помогала больным и раненым -убиралась, писала и читала письма. За это мне и дали медаль.

Продолжение интервью с Т.М.Бирштейн о ее работе над книгой «Конформации макромолекул», ее исследованиях в ИВС, ее учениках и др. читайте в следующем номере ТрВ.

Фото с сайта L’Oreal (автор -Micheline Pelletier/Gamma)

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Связанные статьи

avatar
  Подписаться  
Уведомление о
Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
 
 

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: