«Я не историк математики, а математик, рассказывающий историю математики»

Фото Н. Деминой

Фото Н. Деми­ной

О том, как отра­зи­лась на талант­ли­вых ребя­тах анти­се­мит­ская кам­па­ния, о семи­на­ре И. М. Гель­фанда Ната­лия Деми­на пого­во­ри­ла с Семё­ном Гри­го­рье­ви­чем Гин­ди­ки­ным, рос­сий­ско-аме­ри­кан­ским мате­ма­ти­ком, педа­го­гом, попу­ля­ри­за­то­ром мате­ма­ти­ки. Бесе­да с этим весе­лым, ост­ро­ум­ным чело­ве­ком состо­я­лась в Мос­ков­ском цен­тре непре­рыв­но­го мате­ма­ти­че­ско­го обра­зо­ва­ния.

— Я уви­де­ла в «Вики­пе­дии», что Вы не посту­пи­ли в МГУ. Вы ста­ли жерт­вой анти­се­мит­ской кам­па­нии?

— Так я подо­зре­ваю. Я нико­гда не пытал­ся собрать точ­ные дока­за­тель­ства, но…

— Золо­тая медаль — и не быть при­ня­тым на мех­мат?!

— Золо­тая медаль, а еще вто­рая пре­мия на Мос­ков­ской мате­ма­ти­че­ской олим­пиа­де, и не при­ня­ли.

— Вас на экза­мене зава­ли­ва­ли?

— Да, конеч­но, зава­ли­ва­ли!

— Дава­ли слож­ные зада­чи?

— Про­сто нере­ша­е­мые. Либо ты знал реше­ние зада­чи, либо решить ее не мог. Это был не экза­мен, это было собе­се­до­ва­ние. Но мой год был уже срав­ни­тель­но веге­та­ри­ан­ский. Если за пару лет до меня при таких началь­ных пара­мет­рах на мех­мат не посту­пал никто, то в тот год посту­пи­ли уже несколь­ко чело­век. А у меня была золо­тая медаль — и разо­ча­ро­ва­ние. Я нема­ло слы­шал об анти­се­ми­тиз­ме при при­е­ме, о том, что про­ис­хо­дит, но думал, что у меня есть запас  проч­но­сти и меня это не кос­нет­ся.

— А как Вы реши­ли, куда посту­пать, если не в МГУ?

— У меня не было осо­бых совет­чи­ков, у меня была доволь­но про­стая семья. Я настоль­ко был настро­ен на мех­мат и уве­рен в поло­жи­тель­ном исхо­де… В ито­ге я посту­пил в Ленин­ский пед­ин­сти­тут. И более того, для меда­ли­ста было уже позд­но посту­пать на физи­ко-мате­ма­ти­че­ский факуль­тет. Это был слу­чай­ный выбор от пол­ной безыс­ход­но­сти (в 16 лет!).

Я начал учить­ся на дефек­то­ло­ги­че­ском факуль­те­те, там было что-то свя­зан­ное с мате­ма­ти­кой. Семестр я там про­учил­ся. Потом с боль­шим тру­дом меня пере­ве­ли на физ­мат. К тому вре­ме­ни к моей судь­бе уже под­клю­чи­лись несколь­ко мате­ма­ти­ков. В уче­бе в педа­го­ги­че­ском инсти­ту­те было мно­го поло­жи­тель­ных сто­рон. Во-пер­вых, там рабо­та­ли несколь­ко очень хоро­ших мате­ма­ти­ков. Из них наи­бо­лее ярким был Пётр Сер­ге­е­вич Нови­ков. Зна­е­те ли Вы его сына Сер­гея Пет­ро­ви­ча?

— Конеч­но!

— Пётр Сер­ге­е­вич был уди­ви­тель­ным чело­ве­ком. Мне так повез­ло с ним встре­тить­ся. Он зани­мал­ся мате­ма­ти­че­ской логи­кой и был совер­шен­но фан­та­сти­че­ским мате­ма­ти­ком. Но яркость его талан­та не пере­да­ет­ся пол­но­стью ни через ста­тьи, ни через лек­ции. При мно­же­стве хоро­ших мате­ма­ти­ков он был син­гу­ляр­ной точ­кой. Умней­ший, инте­рес­ней­ший чело­век во всех отно­ше­ни­ях. Пом­ню, на сте­нах его квар­ти­ры я уви­дел кар­ти­ны «неслы­хан­ных» худож­ни­ков (Фальк, Кры­мов…).

Он был уди­ви­тель­но открыт, охот­но под­дер­жи­вал раз­го­во­ры на любые темы. Хотя я выбрал зани­мать­ся веща­ми дале­ки­ми от того, чем зани­мал­ся П. С. (да и не очень инте­рес­ны­ми ему!), я мно­го лет пытал­ся сде­лать что-нибудь доста­точ­но ему близ­кое, несколь­ко лет вел с ним общий семи­нар, и опуб­ли­ко­вал в свя­зи с этим несколь­ко ста­тей, и даже напи­сал кни­гу по логи­ке «Алгеб­ра логи­ки в зада­чах».

Доволь­но ско­ро я позна­ко­мил­ся с Изра­и­лем Мои­се­е­ви­чем Гель­фандом. И боль­ше все­го моя сту­ден­че­ская жизнь про­хо­ди­ла око­ло Гель­фанда, кото­ро­го я счи­таю одним из двух глав­ных сво­их мате­ма­ти­че­ских учи­те­лей. Дру­гим был Илья Иоси­фо­вич Пятец­кий-Шапи­ро. Это был тоже счаст­ли­вый слу­чай.

Я очень не люблю,когда начи­на­ют­ся раз­го­во­ры про анти­се­ми­тизм на мех­ма­те МГУ; меня при­во­дят в при­мер, мол, он-то стал мате­ма­ти­ком и силь­ные люди мог­ли выжить в «чер­ное два­дца­ти­ле­тие». Это неправ­да. Я знаю мно­гих людей, кото­рым эти собы­тия пол­но­стью сло­ма­ли жизнь. И мне кажет­ся, что те, кому не дали посту­пить, мог­ли стать абсо­лют­но серьез­ны­ми мате­ма­ти­ка­ми. Мне дей­стви­тель­но повез­ло. В первую оче­редь пото­му, что доволь­но быст­ро око­ло меня ока­за­лись и мои сверст­ни­ки, и заме­ча­тель­ные мате­ма­ти­ки.

— Вы учи­лись в Педа­го­ги­че­ском инсти­ту­те им. Лени­на. Вы встре­ча­ли там Юрия Виз­бо­ра, Юлия Кима и дру­гих?

— Конеч­но, я мно­гих из них знал, хотя и не очень близ­ко. Мно­гие мои одно­курс­ни­ки ста­ли поэта­ми, заме­ча­тель­ны­ми арти­ста­ми. Это был один из бону­сов той жиз­ни. Куль­тур­ная жизнь бур­ли­ла и инте­ре­со­ва­ла меня, но я участ­во­вал в ней огра­ни­чен­но, тра­тя основ­ное вре­мя на мате­ма­ти­ку. Рядом был туризм, кото­рый увлек меня на всю жизнь.

Там были хоро­шие очень мате­ма­ти­ки, и там были заме­ча­тель­ные ребя­та, кото­рые посту­пи­ли туда по раз­ным при­чи­нам. Там учил­ся, напри­мер, Петя Фомен­ко, извест­ный режис­сер… Вдруг вспом­нил, как ока­зал­ся в кон­це 1960-х в Али­бе­ке на гор­ных лыжах с Петей Фомен­ко. Он толь­ко что ушел с Таган­ки. Вижу его на вто­ром эта­же дву­спаль­ных нар, чита­ю­ще­го «Бесов» и уве­ряв­ше­го меня (пес­си­ми­ста), что он поста­вит это! А еще его фан­та­сти­че­ские экс­пром­ты… Кста­ти, и Виз­бо­ра я встре­тил — на лыжах, на Коль­ском полу­ост­ро­ве. Он был уже звез­дой! Мы успе­ли пого­во­рить один вечер, а на сле­ду­ю­щее утро он страш­но сло­мал­ся, пыта­ясь съе­хать с кру­то­го ледя­но­го скло­на.

— Може­те несколь­ко слов ска­зать об Изра­и­ле Мои­се­е­ви­че Гель­фанде? Посе­ща­ли ли Вы его семи­на­ры?

— Конеч­но. Я напи­сал ста­тью про эти семи­на­ры к его 90-летию. Изра­иль Мои­се­е­вич неохот­но это обсуж­дал, но мне кажет­ся, что на его семи­на­ры ока­зал силь­ное вли­я­ние физи­че­ский семи­нар Лан­дау Гель­фанд в какой-то момент хотел зани­мать­ся физи­кой, и поэто­му на семи­на­ре было мно­го физи­че­ских докла­дов. Я думаю, что Лев Дави­до­вич пытал­ся несколь­ко свы­со­ка смот­реть на Изра­и­ля Мои­се­е­ви­ча.

Я точ­но знаю, когда уви­дел Лан­дау в пер­вый раз. Это было в 1955 году. Была кон­фе­рен­ция по функ­ци­о­наль­но­му ана­ли­зу, на кото­рую съе­ха­лись все луч­шие мате­ма­ти­ки стра­ны, — боль­шое собы­тие в Москве. До того вре­ме­ни прак­ти­че­ски не было кон­фе­рен­ций. Пер­вая про­хо­ди­ла еще до вой­ны. Вся Москва при­шла на откры­тие этой кон­фе­рен­ции. И Изра­иль Мои­се­е­вич там цар­ство­вал, но вел себя чуть сдер­жан­нее, чем обыч­но на сво­ем семи­на­ре. Пер­вый доклад делал Лан­дау. И это надо было видеть, это были два вели­ких арти­ста, кото­рые пре­крас­но вели свои пар­тии. К тому момен­ту Изра­иль Мои­се­е­вич при­ду­мал вме­сте с Бобом Мин­ло­сом то, что они назва­ли кон­ти­ну­аль­ны­ми инте­гра­ла­ми (Боб — мой друг, заме­ча­тель­ный чело­век и мате­ма­тик).

После докла­да Лан­дау Гель­фанд пытал­ся ему очень мяг­ко объ­яс­нять, что, навер­ное, эти инте­гра­лы — пра­виль­ный путь для созда­ния тео­рии поля. А Лан­дау хит­ро ему отве­чал: «Изра­иль Мои­се­е­вич, цып­лят по осе­ни счи­та­ют». Пом­ню, что эта фра­за понра­ви­лась Пет­ру Сер­ге­е­ви­чу Нови­ко­ву, кото­рый ска­зал: «Да И. М. любит счи­тать цып­лят вес­ной!»

Кста­ти, я был сви­де­те­лем еще одно­го диа­ло­га Гель­фанда и Лан­дау во вре­мя мате­ма­ти­че­ско­го съез­да в Ленин­гра­де (око­ло 1960 года). Мы гуля­ли с И. М. по Нев­ско­му, око­ло гости­ни­цы «Бал­тий­ская», и встре­ти­ли Лан­дау. Пом­ню, что в раз­го­во­ре опять воз­ник­ла тема воз­мож­но­сти при­ме­не­ния серьез­ной совре­мен­ной мате­ма­ти­ки. И. М. при­во­дил какие-то при­ме­ры (кажет­ся, пред­став­ле­ния груп­пы Лорен­ца), а Л. Д. был кате­го­ри­че­ски с ним не согла­сен. Он гово­рил, что мно­го лет суще­ству­ет раз­дел «Урав­не­ния мате­ма­ти­че­ской физи­ки», но он не зна­ет ни об одном суще­ствен­ном при­ме­не­нии серьез­ной мате­ма­ти­ки к физи­ке.

Сего­дня мне кажет­ся, что Гель­фанд ско­рее был прав, если посмот­реть, какая изыс­кан­ная мате­ма­ти­ка при­ме­ня­ет­ся в совре­мен­ной тео­ре­ти­че­ской физи­ке. По-види­мо­му, Лан­дау недо­оце­нил роль мате­ма­ти­ки в буду­щей физи­ке (я слы­шал от моих дру­зей-физи­ков, что, воз­мож­но, неко­то­рые его уче­ни­ки доро­го запла­ти­ли за это).

Если вер­нуть­ся к семи­на­ру Гель­фанда, то повто­рю свою точ­ку зре­ния. Мно­гих раз­дра­жа­ло, что Изра­иль Мои­се­е­вич не допус­кал ника­кой демо­кра­тии. Для него семи­нар был в неко­то­ром смыс­ле глав­ным делом жиз­ни.

Пер­вым впе­чат­ле­ни­ем было, что всё на семи­на­ре про­ис­хо­ди­ло экс­пром­том. Семи­нар начи­нал­ся с огром­ным опоз­да­ни­ем. Это Гель­фанд объ­яс­нял тем, что ожи­да­ние семи­на­ра было луч­шим вре­ме­нем для обще­ния. Этот был цен­ный для науч­ной ком­му­ни­ка­ции час, когда люди (поне­во­ле!) раз­го­ва­ри­ва­ли друг с дру­гом.

Такая абсо­лют­но осо­знан­ная неор­га­ни­зо­ван­ность была чер­той его харак­те­ра. Он не счи­тал нуж­ным делать всё вовре­мя. Он пола­гал, что заслу­жил пра­во делать то, что ему удоб­но, и не счи­тать­ся с обще­при­ня­ты­ми пра­ви­ла­ми. Несколь­ко утри­руя: раз ты вели­кий чело­век, то нуж­но вести себя так, как тебе ведет­ся. И это даст луч­шие резуль­та­ты. Веж­ли­вость не была силь­ной сто­ро­ной Изра­и­ля Мои­се­е­ви­ча. Но не все­гда. Он пони­мал, как и с кем гово­рить. Все-таки это был чело­век, кото­рый пере­жил ста­лин­ские годы. Впро­чем, часто в какой-то момент он сры­вал­ся и вся юве­лир­ная дипло­ма­тия про­ва­ли­ва­лась в пре­ис­под­нюю.

Что каса­ет­ся семи­на­ров, для него это было глав­ным делом жиз­ни. Это было место, где он сам пони­мал боль­шую часть мате­ма­ти­ки, и он счи­тал, что дает дру­гим воз­мож­ность разо­брать­ся в этой мате­ма­ти­ке. И там он был абсо­лют­но рас­ко­ван. Его мане­ры, кото­рые, может быть, не всех устра­и­ва­ли, были такой данью, кото­рую долж­ны были запла­тить осталь­ные, если хоте­ли полу­чить бене­фи­ты от это­го семи­на­ра.

За несколь­ко дней до семи­на­ра он начи­нал обду­мы­вать, что на нем будет. Есть вос­по­ми­на­ния Пола Хал­мо­ша (Paul Richard Halmos), извест­но­го мате­ма­ти­ка, зани­мав­ше­го­ся так­же попу­ля­ри­за­ци­ей, кото­рый бывал на семи­на­ре. Там есть целая гла­ва о семи­на­ре, о вза­и­мо­дей­ствии с Гель­фандом, как он его по Крем­лю водил. И вот Хал­мош при­шел на семи­нар, под­го­то­вил тща­тель­но доклад; он был боль­шим масте­ром, его кни­ги были напи­са­ны на высо­ком педа­го­ги­че­ском уровне. А тут внешне — какой-то пол­ный бес­по­ря­док: Гель­фанд зада­ет ему вопро­сы, раз­го­ва­ри­ва­ет с дру­ги­ми, вме­сто того что­бы дать сло­во доклад­чи­ку.

Но в моде­ли мира Гель­фанда это­го бес­по­ряд­ка не было. Сна­ча­ла семи­нар был для него как транс, он был готов слу­шать мате­ма­ти­ку бес­ко­неч­но; для это­го он, как на спи­ри­ти­че­ском сеан­се, вел себя так, как ему велось. И совер­шен­но не всем это нра­ви­лось. При­чем ино­гда мате­ма­ти­ки оби­жа­лись на Гель­фанда за дру­гих людей.

Но Изра­иль Мои­се­е­вич все­гда счи­тал, что, если он поз­во­ля­ет себе ска­зать како­му-то заслу­жен­но­му про­фес­со­ру: «Ты же ниче­го не пони­ма­ешь!» — то это озна­ча­ет, что к нему он отно­сит­ся хоро­шо, как к рав­но­му. А если он с ним веж­ли­во будет раз­го­ва­ри­вать, то полу­ча­ет­ся, что он его за чело­ве­ка не дер­жит, и уж точ­но не за мате­ма­ти­ка. Таким был этот стиль.

Гель­фанд счи­тал, что если он допус­ка­ет людей в свою кух­ню — не скры­ва­ет, как он слу­ша­ет мате­ма­ти­ку, что он о ней дума­ет, — то име­ет пра­во вести себя так. Это моя рекон­струк­ция пси­хо­ло­гии это­го семи­на­ра, я ее уже опи­сы­вал. Для любо­го зару­беж­но­го мате­ма­ти­ка посе­ще­ние семи­на­ра Гель­фанда было не менее обя­за­тель­ным делом, чем посе­ще­ние Боль­шо­го теат­ра. Это было частью тако­го entertainment’а.

Одной из пер­вых вещей, кото­рую я сде­лал на Запа­де вме­сте с Арноль­дом и Мас­ло­вым, было откры­тие серии тру­дов семи­на­ров в Москве и Ленин­гра­де. Ее иде­ей была попыт­ка пере­дать стиль мос­ков­ских семи­на­ров. На Запа­де семи­на­ры — это корот­кая чисто дело­вая вещь. Моло­дые уче­ные закон­чи­ли аспи­ран­ту­ру, защи­ти­ли PhD и отпра­ви­лись в раз­ные места мира по сво­им тра­ек­то­ри­ям. А в Москве они оста­ва­лись навеч­но. Их не бра­ли нику­да, фак­ти­че­ски они не мог­ли рабо­тать по спе­ци­аль­но­сти, они сиде­ли в «ящи­ке», а вече­ра­ми при­хо­ди­ли на семи­нар Арноль­да или Гель­фанда, и начи­на­лась луч­шая часть их про­фес­си­о­наль­ной жиз­ни.

И та шко­ла каза­лась веч­ной — это была шко­ла, кото­рая нико­гда не кон­ча­лась. Но это был лич­ный выбор каж­до­го, там мог­ли неожи­дан­но наха­мить… Для И. М. семи­нар был дей­стви­тель­но его жиз­нью. Были труд­ные вре­ме­на, кото­рых я не застал. Но един­ствен­ное, за что он борол­ся, когда его выгна­ли из уни­вер­си­те­та и из Стек­лов­ки, — это сохра­нить воз­мож­ность рабо­ты семи­на­ра.

Он рас­ска­зы­вал, как на семи­на­ре появ­ля­лись и сади­лись в пер­вом ряду незна­ко­мые люди. Они погон не носи­ли, но по ним всё было вид­но. Я слы­шал от Миха­и­ла Алек­сан­дро­ви­ча Леон­то­ви­ча, кото­рый рабо­тал в Кур­ча­тов­ском инсти­ту­те, очень мет­кую фра­зу: «Идет чело­век в штат­ском, а у него что-то синее на пле­чах».

Еще был био­ло­ги­че­ский семи­нар. Это тоже было инте­рес­но. Мы по моло­до­сти дума­ли, что всё пони­ма­ем — как мож­но было бы это чуть-чуть улуч­шить и что­бы людей так не дер­га­ло.

Изра­иль Мои­се­е­вич эти семи­на­ры почти не про­пус­кал; часто он их вел, когда очень пло­хо себя чув­ство­вал. Пом­ню, один раз в каче­стве экс­пе­ри­мен­та он нам с А. А. Кирил­ло­вым пору­чил про­ве­сти этот семи­нар. Семи­нар про­шел корот­ко, с блес­ком, быст­ро закон­чил­ся, все докла­ды шли глад­ко, никто нико­го не пре­ры­вал. Но это не был семи­нар Гель­фанда!

— Уже в США?

— Нет, в Москве. Про семи­на­ры в США, если Вы хоти­те, я тоже могу рас­ска­зать. Я же с Изра­и­лем Мои­се­е­ви­чем рабо­тал в Рат­гер­ском уни­вер­си­те­те (Rutgers University). И там этот семи­нар не пошел…

— Есть такой тезис, что нау­ка не может нор­маль­но раз­ви­вать­ся без демо­кра­тии в обще­стве. Меж­ду тем рас­цвет мате­ма­ти­ки в ста­лин­ской Рос­сии — фено­мен, кото­рый, каза­лось бы, про­ти­во­ре­чит это­му тези­су. Если бы не было этих «поч­то­вых ящи­ков», «желез­но­го зана­ве­са», то семи­нар Гель­фанда не был бы таким успеш­ным?

— Нет. Думаю, что успех семи­на­ра Гель­фанда был преж­де все­го обу­слов­лен его лич­но­стью. Он при­ду­мал такой спо­соб мате­ма­ти­че­ской жиз­ни. Под­черк­ну, что мос­ков­ская мате­ма­ти­ка была уни­каль­ным, непо­вто­ри­мым фено­ме­ном. К момен­ту наше­го раз­го­во­ра где я толь­ко не был и чего толь­ко не видел. А вот это­го я нигде боль­ше не встре­чал. В чем исто­ки и при­ро­да это­го фено­ме­на — тема для отдель­но­го раз­го­во­ра.

Мате­ма­ти­ка – это не толь­ко нау­ка; для меня она в сво­их луч­ших про­яв­ле­ни­ях бли­же к высо­ко­му искус­ству, музы­ке, поэ­зии. Ее при­клад­ные аспек­ты со вре­мен Архи­ме­да часто быва­ли суще­ствен­ны и заме­ча­тель­ны. Вза­и­мо­от­но­ше­ния с власть иму­щи­ми быва­ли раз­ны­ми и име­ют дав­нюю исто­рию. Поче­му мате­ма­ти­ка цве­ла в Афи­нах, но не в Спар­те, поче­му Пла­тон учил мате­ма­ти­ке в Ака­де­мии буду­щих коро­лей, поче­му гео­мет­рия исчез­ла с зака­том Гре­ции а Рим, взяв мно­гое из Гре­ции, без мате­ма­ти­ки обо­шел­ся…

В Совет­ском Сою­зе мате­ма­ти­ка не была раз­гром­ле­на так, как био­ло­гия или линг­ви­сти­ка. Пото­му что навер­ху была такая иллю­зия (может, и не совсем иллю­зия!), что мате­ма­ти­ка хоть на какое-то вре­мя нуж­на для реше­ния госу­дар­ствен­ных задач, в первую оче­редь воен­ных. Для мно­гих мате­ма­ти­ка в те вре­ме­на была такой отду­ши­ной. Во-пер­вых, туда все­гда тяну­лись моло­дые люди «в очках», не от мира сего. А с дру­гой сто­ро­ны, это было почти един­ствен­ное срав­ни­тель­но апо­ли­тич­ное место, где мы мог­ли писать ста­тьи без ссы­лок на марк­сизм-лени­низм. В какой еще нау­ке вы мог­ли это делать?

А демо­кра­тия вооб­ще вещь слож­ная. Ее при­ми­тив­ное пони­ма­ние нена­мно­го луч­ше ее отсут­ствия. Чернь, борю­ща­я­ся за свои пра­ва, как она их пони­ма­ет; воз­мож­ность пере­ку­пить боль­шие ком­по­нен­ты демо­кра­тии за боль­шие день­ги…

— Под­твер­жде­ни­ем тези­са о демо­кра­тии может слу­жить тот факт, что самые раз­ви­тые в обла­сти нау­ки стра­ны — те, кото­рые счи­та­ют­ся образ­ца­ми демо­кра­тии: США, Вели­ко­бри­та­ния, Фран­ция, Гер­ма­ния.

— Глав­ное, что в этих стра­нах моло­дые люди не очень-то идут в мате­ма­ти­ку. Вот в чем дело! Вы встре­ча­лись, как я дога­ды­ва­юсь, с раз­ны­ми мате­ма­ти­ка­ми. И сколь­ко Вы виде­ли сре­ди них гума­ни­тар­но ода­рен­ных людей, таких как Юрий Ива­но­вич Манин? В мате­ма­ти­ку часто шли очень гума­ни­тар­но ода­рен­ные люди. Это было почти само­убий­ство идти в любую дру­гую область.

Что про­изо­шло в СССР? Мате­ма­ти­ка съе­ла какое-то коли­че­ство людей, кото­рые при нор­маль­ных усло­ви­ях, при нор­маль­ном обще­стве нико­гда бы в нее не пошли. Я до сих пор удив­ля­юсь, как мно­го в этой стране моло­дых людей, гото­вых посвя­тить себя мате­ма­ти­ке. Ниче­го похо­же­го не про­ис­хо­дит в США. Хотя там вро­де бы и демо­кра­тия.

— В США не про­ис­хо­дит рас­цве­та мате­ма­ти­че­ских круж­ков? Недав­но была ста­тья, что в Аме­ри­ке идет раз­ви­тие мате­ма­ти­че­ско­го дет­ско­го обра­зо­ва­ния, созда­ет­ся мно­го-мно­го круж­ков по всей Аме­ри­ке, что дети инте­ре­су­ют­ся мате­ма­ти­кой…

— Я это­го не вижу. Я не знаю, кто это гово­рит.

— Это была целая ста­тья. Я Вам при­шлю ссыл­ку, если хоти­те… [1]

— Давай­те. Пони­ма­е­те, не идут. Но боль­шин­ство людей, кото­рые уеха­ли, дума­ли, что нуж­но начать то, что мы дела­ли в СССР: круж­ки, мате­ма­ти­че­ские шко­лы… В США всё это тоже есть, но это­го отно­си­тель­но немно­го. В СССР не было «соблаз­нов», куда мож­но было еще пой­ти. Была заме­ча­тель­ная музы­ка, и появ­ля­лись заме­ча­тель­ные худож­ни­ки. Осо­бо­го выбо­ра не было.

В Аме­ри­ке люди, кото­рые учат­ся мате­ма­ти­ке, затем ухо­дят в бан­ки, в биз­нес. И знаю таких людей, кото­рые с гру­стью это дела­ют. Но такая систе­ма цен­но­стей в обще­стве. Они не хотят жерт­во­вать сво­ей семьей, буду­щим, и им при­хо­дит­ся делать такой выбор. С моей точ­ки зре­ния, есть стра­ны, кото­рые более рас­по­ла­га­ют к заня­тию мате­ма­ти­кой. Нет, на шка­ле пред­по­чте­ний в этом обще­стве чистая нау­ка сто­ит доволь­но низ­ко.

— Рас­ска­жи­те, как Вы ста­ли зани­мать­ся попу­ля­ри­за­ци­ей нау­ки, мате­ма­ти­ки. У Вас бле­стя­щие ста­тьи в «Кван­те». Как это сотруд­ни­че­ство нача­лось?

— Я олим­пи­ад­ный чело­век, я все­гда участ­во­вал в раз­но­го вида олим­пи­а­дах, меня это все­гда инте­ре­со­ва­ло. Попу­ля­ри­за­ция мате­ма­ти­ки воз­ник­ла есте­ствен­ным обра­зом в рам­ках уча­стия в раз­лич­ных мате­ма­ти­че­ских круж­ках.

В попу­ля­ри­за­ции нау­ки я при­ду­мал себе отдель­ную нишу. Пер­вые ста­тьи, из кото­рых вырос­ла кни­га «Рас­ска­зы о физи­ках и мате­ма­ти­ках», были ста­тья­ми по исто­рии мате­ма­ти­ки. В то вре­мя исто­рия мате­ма­ти­ки была тро­ян­ским конем, через кото­рый офи­ци­аль­ная идео­ло­гия пыта­лась давить на мате­ма­ти­ку.

А я при­ду­мал такой трюк. Я решил, что попы­та­юсь напи­сать об исто­рии мате­ма­ти­ки как о мате­ма­ти­ке. Я решил напи­сать по-чест­но­му, что­бы ребя­та мог­ли понять про два пер­вых откры­тия Гаус­са. Гаусс сде­лал рабо­ту про постро­е­ние пра­виль­но­го 17-уголь­ни­ка почти маль­чиш­кой, что было неслы­хан­но для тех вре­мен, в тот момент, когда он еще не решил, что он будет мате­ма­ти­ком, и у него был выбор меж­ду фило­ло­ги­ей и мате­ма­ти­кой.

И я поду­мал, что возь­му чест­но и напи­шу от и до это дока­за­тель­ство. И это была моя пер­вая пуб­ли­ка­ция в «Кван­те». И я счи­таю, что это было удач­ной иде­ей. Потом я напи­сал про закон вза­им­но­сти.

Мате­ма­ти­ки не были самы­ми инте­рес­ны­ми мыс­ли­те­ля­ми. Пото­му что туда шли маль­чи­ки-очка­ри­ки, кото­рые уме­ют решать труд­ные зада­чи и голо­во­лом­ки. Но были и уди­ви­тель­ные люди. И пер­вым чело­ве­ком, о кото­ром я напи­сал, был Блез Пас­каль.

И нача­лось. Я выбрал себе амплуа попу­ля­ри­за­то­ра. Я не исто­рик мате­ма­ти­ки, а мате­ма­тик, рас­ска­зы­ва­ю­щий исто­рию мате­ма­ти­ки.

— Сей­час очень не хва­та­ет рас­ска­зов насто­я­щих уче­ных о нау­ке, в таком доступ­ном сти­ле.

— Не толь­ко доступ­ном. А имен­но о чело­ве­че­ской сто­роне нау­ки. Раз уж мы ушли в эту сто­ро­ну, я вспом­нил, как мне один маль­чик или его роди­те­ли ска­за­ли вещь, кото­рая меня страш­но пора­до­ва­ла. О моей ста­тье было ска­за­но так: «Он рас­ска­зы­ва­ет о вели­ких уче­ных как о людях». И это в точ­но­сти был мой само­за­каз, то, чего мне хоте­лось. Моя рабо­та в обла­сти попу­ля­ри­за­ции мате­ма­ти­ки какое-то вре­мя про­дол­жа­лась, но потом закон­чи­лась.

— А поче­му? Послед­ние ста­тьи вышли в 1985–1986 году в «Кван­те»?

Семён Гиндикин (1984)

Семён Гин­ди­кин (1984)

— Потом я еще что-то писал. Я уехал из Рос­сии. Я понял, что не хочу писать на дру­гом язы­ке. Я могу писать о мате­ма­ти­ке по-англий­ски, но не науч­но-попу­ляр­ные рас­ска­зы и кни­ги. Ино­гда я об этом рас­ска­зы­ваю на лек­ци­ях. Я всем этим по-преж­не­му инте­ре­су­юсь.

— Есть мно­го жур­на­лов, и в Рос­сии, тот же «Квант» суще­ству­ет. Вы не хоти­те про­дол­жить свою рабо­ту?

— Я не знаю, какой «Квант» сего­дня, но в те годы он был не про­сто науч­но-попу­ляр­ным жур­на­лом…

— Ушед­шая эпо­ха…

— Я еще недо­рас­ска­зал Вам о семи­на­ре Гель­фанда в США. Семи­нар в Аме­ри­ке не удал­ся. Изра­иль Мои­се­е­вич был опти­ми­стом, а я был уве­рен, что не полу­чит­ся. Я настоль­ко рас­стро­ил­ся из-за этой неуда­чи, что даже не стал на него ходить. Во-пер­вых, семи­нар Гель­фанда в Москве мог про­дол­жать­ся до бес­ко­неч­но­сти, а затем были хож­де­ния по ноч­ной Москве. На днях я про­ез­жал по Ленин­ско­му про­спек­ту, и вер­ну­лась дав­няя мысль, как же я до дома добе­русь на Реч­ной вок­зал. Каж­дый поне­дель­ник это было муче­ни­ем.

А в Аме­ри­ке у них рефлекс: если закон­чи­лась пара, то все вста­ли и ушли. Я пом­ню, как я встре­тил в кори­до­ре совер­шен­но поте­рян­но­го Гель­фанда, кото­рый это совер­шен­но не мог понять.

Пер­вое, что я ска­зал сво­им кол­ле­гам в США: что я не вос­пи­та­тель И. М. Гель­фанда и ника­ких жалоб на него не при­ни­маю. А ведь Изра­иль Мои­се­е­вич выки­ды­вал вся­кие фоку­сы. При всей демо­кра­тич­но­сти тамош­ней жиз­ни не при­ня­то гово­рить чело­ве­ку, высту­па­ю­ще­му на семи­на­ре, что он «ниче­го не пони­ма­ет». А Гель­фанд мог и потом гово­рил: «Да, он заме­ча­тель­ный чело­век и мате­ма­тик, и я ему это как мате­ма­ти­ку ска­зал».

Там был извест­ный и очень хоро­ший мате­ма­тик, зани­мав­ший­ся нели­ней­ны­ми урав­не­ни­я­ми, Мар­тин Кру­с­кал (Martin David Kruskal). Это чело­век такой же силы и тем­пе­ра­мен­та, что и И. М. Один раз Гель­фанд дал Кру­с­ка­лу домаш­нее зада­ние. Тот под­го­то­вил доклад и сидит как хоро­ший уче­ник, отлич­ник, на пер­вой пар­те и ждет, пока гос­по­дин учи­тель его позо­вет. А тот рас­ска­зы­ва­ет о чем-то дру­гом… Кру­с­кал Гель­фанду напо­ми­на­ет: «Изра­иль, ты пом­нишь, что ты мне дал зада­ние?» И. М. ему стро­го гово­рит, что он всё пом­нит. А вре­мя идет. После того как кон­чит­ся пара, все уйдут. Мар­тин опять ему напо­ми­на­ет. На что ему И. М. гово­рит, что он поте­рял инте­рес к это­му. Но даже у тако­го чело­ве­ка, как Кру­с­кал, не хва­та­ло чув­ства юмо­ра, что­бы понять такое отно­ше­ние…

Тем не менее семи­нар всё рав­но про­дол­жал дей­ство­вать, туда при­хо­ди­ли раз­ные люди. А я ясно понял: очень труд­но неко­то­рые вещи делать на дру­гом язы­ке. Когда мой млад­ший сын женил­ся, я вдруг ост­ро почув­ство­вал, что гово­рить на сва­дьбе сына на дру­гом язы­ке — это про­сто тра­ге­дия. Гер­ман Вейль в нача­ле кни­ги «Сим­мет­рия» (эта кни­га очень мате­ма­ти­че­ская) ска­зал сло­ва, кото­рые мне очень близ­ки: «Что это зна­чит, каж­дый зна­ет, если он ска­кал во сне на дере­вян­ной лоша­ди».

— Попу­ля­ри­за­ция нау­ки в Рос­сии рас­цве­та­ет, всё боль­ше людей ходят на науч­но-попу­ляр­ные лек­ции, на фести­ва­ли нау­ки. При этом хоро­шей нау­ки, кажет­ся, боль­ше не ста­но­вит­ся, а инте­рес обще­ства к нау­ке рас­тет. Может, опять нау­ка для людей ста­но­вит­ся какой-то отду­ши­ной?

— Попу­ля­ри­за­ция же ведет­ся не на про­фес­си­о­наль­ном — на люби­тель­ском таком уровне…

— Этим зани­ма­ют­ся и уче­ные. Напри­мер, внук Гель­фанда мно­го лек­ций чита­ет.

— Я же был руко­во­ди­те­лем его кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ции, и я тол­ком не знал, о чем была его дис­сер­та­ция, — луч­ше­го науч­но­го руко­во­ди­те­ля и не най­ти. Миша заме­ча­тель­но уме­ет рас­ска­зы­вать. Педа­го­ги­че­ские спо­соб­но­сти пере­да­лись ему от деда, это пора­зи­тель­но!

Рос­сий­ское обще­ство всё боль­ше ста­но­вит­ся похо­же на запад­ное, с такой же систе­мой цен­но­стей, а это вещь очень опас­ная. Когда уче­ные нуж­да­ют­ся в меце­нат­стве, это очень опас­но. При­ло­же­ния хоро­ши, но я думаю, что для куль­ту­ры очень важ­на имен­но фун­да­мен­таль­ная нау­ка. Живо­пись не все­гда была абстракт­ной, а музы­ка — без мело­дии.

Мате­ма­ти­ка ста­ла абстракт­ной тоже срав­ни­тель­но позд­но. К сво­им 80 годам я всё хочу что-то понять в таком уди­ви­тель­ном явле­нии нашей жиз­ни, как мате­ма­ти­ка. Если бы я сего­дня писал обо всем этом, то порас­суж­дал бы о том, как хоро­шо жилось в совет­ское вре­мя, когда было все­мо­гу­щее уче­ние, кото­рое всё объ­яс­ня­ло о жиз­ни обще­ства.

И еще поду­мал бы о том, поче­му в какой-то момент все мате­ма­ти­ки начи­на­ют зани­ма­ют­ся одним, а не дру­гим. Поче­му, ска­жем, в XVII веке все вдруг заня­лись диф­фе­рен­ци­аль­ным и инте­граль­ны­ми исчис­ле­ни­я­ми, ана­ли­ти­че­ской гео­мет­ри­ей. И было огром­ное коли­че­ство мате­ма­ти­ков, рабо­та­ю­щих в этих обла­стях. Было даже рас­пре­де­ле­ние по векам — сколь­ко было вели­ких мате­ма­ти­ков в каж­дом веке. В XVIII веке их почти не было, но чело­век шесть мы можем назвать.

Поче­му тео­ри­ей чисел зани­мал­ся толь­ко Пьер де Фер­ма и толь­ко в сле­ду­ю­щем веке к это­му появил­ся инте­рес? Непо­нят­но. У физи­ков это понят­но: они хотят постро­ить тео­рию эле­мен­тар­ных частиц или тео­рию поля в тот момент, когда им кажет­ся, что это мож­но сде­лать. Или поче­му мате­ма­ти­ки бро­са­ют какие-то обла­сти зна­ния, как япон­цы бро­са­ли свои сто­ли­цы и стро­и­ли новые?

— На Ваш взгляд, мате­ма­ти­че­ские объ­ек­ты суще­ству­ют в каком-то иде­аль­ном мире?

— «Суще­ство­ва­ние» — опас­ное и мно­го­знач­ное сло­во. Одна­ко труд­но избе­жать ощу­ще­ния, что, по край­ней мере в какие-то момен­ты, что-то дви­га­ет твой выбор, застав­ля­ет тебя верить, что кон­цы с кон­ца­ми сой­дут­ся и тео­ре­ма будет дока­за­на. Мате­ма­ти­ка в мини­маль­ной сте­пе­ни фор­маль­ная игра в бисер логи­че­ски­ми заклю­че­ни­я­ми. Быва­ет ощу­ще­ние, что мно­гое при­хо­дит отку­да-то свы­ше. Даже не у вели­ких людей, а у сред­них мате­ма­ти­ков.

Поэты всё пыта­лись понять, отку­да рож­да­ют­ся сти­хи… Поче­му какая-то идея пре­сле­ду­ет мате­ма­ти­ка всю жизнь? Об этом мне гово­рил тот же И. М. Гель­фанд. Встре­чи с ним, конеч­но, глав­ный успех моей жиз­ни. Когда вели­кий чело­век нахо­дит­ся так близ­ко, он тебя раз­дра­жа­ет, порой гово­рит тебе какие-то три­ви­аль­но­сти, но потом всё вре­мен­ное отсе­и­ва­ет­ся. И ты видишь, что этот чело­век общал­ся непо­сред­ствен­но с дру­гим миром. Пото­му что ино­го объ­яс­не­ния это­му нет под­час. Отку­да он то или дру­гое знал зара­нее?

— Вы с ним напи­са­ли сов­мест­ную кни­гу. Я слы­ша­ла, что с ним труд­но было рабо­тать.

— С ним рабо­тать было не труд­но. Но опять же… Если бы Вы спро­си­ли меня об этом 50 лет назад, я ска­зал бы, что рабо­тать с ним невоз­мож­но! Ты к нему при­хо­дишь домой, он раз­го­ва­ри­ва­ет с кем-то по теле­фо­ну, потом еще что-то такое. Я же Вам гово­рил, что он себя не очень кон­тро­ли­ро­вал в смыс­ле орга­ни­за­ции рабо­ты. Это кому хочешь надо­ест. Он, пожа­луй, на меня нико­гда не кри­чал, не ругал­ся. Пото­му что у меня у само­го, навер­ное, дур­ной харак­тер.

Мне недав­но один из мос­ков­ских мате­ма­ти­ков напом­нил, что в свое вре­мя И. М. Гель­фанд ему ска­зал (когда звал того к себе на рабо­ту), что об отри­ца­тель­ных сто­ро­нах рабо­ты с ним он может пого­во­рить с Семё­ном Гин­ди­ки­ным. Но сего­дня меня чуть уди­ви­ло, когда Вы мне об этом ска­за­ли. В тот момент, когда вся эта шелу­ха ухо­ди­ла, он начи­нал раз­го­ва­ри­вать о мате­ма­ти­ке… И это было чудом! Цен­ность это­го осо­бен­но пони­ма­ешь через неко­то­рое вре­мя.

Сей­час мне уда­лось сде­лать то, что мы с ним пыта­лись сде­лать рань­ше. Кро­ме этой кни­ги мы напи­са­ли доволь­но мно­го работ. Я понял, поче­му неко­то­рые вещи тогда не полу­чи­лись.

— Вы сей­час пре­по­да­е­те или на пен­сии?

— Фор­маль­но пока не на пен­сии. Но у меня нача­лись про­бле­мы со здо­ро­вьем. Обе руки сей­час пло­хо рабо­та­ют. Навер­ное, мне уже пора бро­сить писать на дос­ке, ведь появи­лось мно­го новых тех­но­ло­гий. Види­мо, я ско­ро закон­чу пре­по­да­вать.

— Что Вы пре­по­да­е­те?

— Моя пре­по­да­ва­тель­ская дея­тель­ность идет в узких рам­ках, ведь это не Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, не Прин­стон или Гар­вард, где попа­да­ют­ся хоро­шие ребя­та. Все-таки здесь набор сту­ден­тов не такой хоро­ший. Но я пыта­юсь делать всё, что могу. Я мно­го езжу, люб­лю рас­ска­зы­вать о мате­ма­ти­ке на вся­ких меро­при­я­ти­ях. Откры­ва­ет­ся совер­шен­но дру­гая жизнь, когда у тебя появ­ля­ют­ся соав­то­ры в Япо­нии, в Австра­лии.

— У Вас есть?

— Конеч­но. В этом смыс­ле я стал частью мира…

— Вам кажет­ся, что рос­сий­ская мате­ма­ти­ка что-то поте­ря­ла из-за это­го рас­тво­ре­ния или выиг­ра­ла?

— Я думаю, что такой кон­цен­тра­ции мате­ма­ти­че­ской жиз­ни, какая была в Москве, нет ни в одной дру­гой стране. Одна­ко с точ­ки зре­ния здра­во­го смыс­ла кон­цен­тра­ция всей мате­ма­ти­ки в одном цен­тре огром­ной стра­ны выгля­дит кош­ма­ром. И не толь­ко пото­му, что на Моск­ву мож­но было бро­сить атом­ную бом­бу и поте­рять всю нау­ку, но и вооб­ще. Но резуль­тат-то был фан­та­сти­че­ский.

Даже сего­дня, когда я хожу по зда­нию Мос­ков­ско­го цен­тра непре­рыв­но­го мате­ма­ти­че­ско­го обра­зо­ва­ния, то всё вре­мя встре­чаю зна­ко­мых мате­ма­ти­ков или выпуск­ни­ков мат­школ и мат­ву­зов. Вче­ра ко мне подо­шла дама, кото­рая рабо­та­ет здесь, и напом­ни­ла мне, что 50 лет назад я ее учил во Вто­рой шко­ле. Такой кон­цен­тра­ции мате­ма­ти­ков, как в Москве, нет нигде. В Пари­же, быва­ет, соби­ра­ют­ся летом. Но ниче­го похо­же­го на то, что было в Москве до нача­ла 1990-х годов, нико­гда и нигде не было. Но это исчез­ло.

Да, рос­сий­ская мате­ма­ти­ка про­дол­жа­ет суще­ство­вать, пото­му что какие-то ребя­та про­дол­жа­ют учить и учить­ся мате­ма­ти­ке. Есть МЦНМО, где мы с вами ведем бесе­ду, Лет­няя шко­ла в Дубне — всё это суще­ству­ет. И таких про­ек­тов не так мно­го в мире. Здесь оста­лись мате­ма­ти­ки (моих сверст­ни­ков уже почти нет), кото­рые зна­ют, как учить мате­ма­ти­ке, а это делать очень труд­но.

Я был в Новой Зелан­дии и в Австра­лии, но наши досто­при­ме­ча­тель­но­сти в Сиби­ри или на Коль­ском полу­ост­ро­ве ничем не хуже, и я не чув­ствую, что мне чего-то недо­да­ли в этом смыс­ле в моло­до­сти. Да, я не видел мно­гих зару­беж­ных мате­ма­ти­ков, но те, что были здесь, были совер­шен­но вос­хи­ти­тель­ны, и я рад, что был совре­мен­ни­ком этой вели­кой эпо­хи.

— Спа­си­бо за интер­вью.

Семён Гин­ди­кин
Бесе­до­ва­ла Ната­лия Деми­на

1. Ста­тьи С. Г. Гин­ди­ки­на в жур­на­ле «Квант» за 1976–1995 годы: http://kvant.mccme.ru/au/gindikin_s.htm

2. https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/03/the-math-revolution/426855/

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Связанные статьи

Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...
 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

8 комментариев

  • Марина Джексенбаева:

    Кро­ме пято­го пунк­та в анке­те были и дру­гие, и по ним тоже дис­кри­ми­ни­ро­ва­ли (толь­ко об этом гово­рить не так мод­но). Я в 1972 -ом пыта­лась посту­пить в МИФИ. Сна­ча­ла под­верг­лась дис­кри­ми­на­ции по ген­дер­но­му при­зна­ку: деву­шек при­ни­ма­ли толь­ко на один факуль­тет из четы­рёх. А потом все же не допу­сти­ли до экза­ме­нов, пото­му что бли­зо­ру­кость ока­за­лась на пол диоп­трии боль­ше нор­мы. А нор­ма, кса­ти, нигде не озву­чи­ва­лась, хотя этот вопрос посто­ян­но зада­вал­ся на Днях откры­тых две­рей. Резуль­тат тот же, что от анти­се­ми­тиз­ма: шок, рас­те­рян­ность, поступ­ле­ние в пожар­ном поряд­ке куда возь­мут…
    Мари­на Джек­сен­ба­е­ва

    • Ash:

      Зато сей­час ника­кой дис­кри­ми­на­ции: есть день­ги – учишь­ся, нет – зара­ба­ты­ва­ешь.

      Хоро­шо!

    • leo:

      одна малень­кая раз­ни­ца – евре­ев дави­ли всех, пото­му что они евреи. Но так увлек­лись, что свою импе­рию раз­ва­ли­ли

  • Георгий:

    Интер­вью с Гин­ди­ки­ным лег­ко чита­ет­ся. Конеч­но, тот мир ушёл в Лету.
    Про «трав­ма­тич­ность» обще­ния с И. М. Сеня гово­рит крайне так­тич­но.
    Но он зна­ет, о чем гово­рит.

    Прав он и в том, что со вре­ме­нем оста­нут­ся толь­ко кни­ги и ста­тьи, а все живые крас­ки жиз­ни поблек­нут.

    И оста­нет­ся леген­да о пери­о­де «боль­шо­го сти­ля» в исто­рии мате­ма­ти­ки.

    Да о Вей­ле. Тот писал:» Боги нака­за­ли меня, заста­вив писать на язы­ке, не зву­чав­шем у моей колы­бе­ли»… Язы­ко­вой барьер вещь тяже­лая.

    Вопрос о при­ме­ни­мо­сти экс­тра­ва­гант­ных мате­ма­ти­че­ских форм к физи­ке более слож­ный.
    По боль­шо­му счё­ту Лан­дау ока­зал­ся прав, мат­фи­зи­ка так и оста­лась частью мате­ма­ти­ки, абстракт­ной мате­ма­ти­ки. За исклю­че­ни­ем топо­ло­гии, кото­рая «физи­че­ски рас­цве­ла», дав мас­су эсте­ти­че­ски глу­бо­ких и прак­ти­че­ски содер­жа­тель­ных при­ло­же­ний.
    Но ещё не вечер…

    • Alex:

      Про­шу про­ще­ния за глу­пый вопрос, но какие такие при­ло­же­ния у топо­ло­гии? Совер­шен­но ниче­го не при­хо­дит в голо­ву.

      • Марина Джексенбаева:

        Л.М. Кога­нов. Если Вам, Кол­ле­га, дей­стви­тель­но инте­рес­но, то обра­щаю Ваше вни­ма­ние на книж­ку 2001-года года:
        Шапи­ро И.С., Оль­ша­нец­кий М.А.
        Лек­ции по топо­ло­гии для физи­ков. – Ижевск, 2001, 128с.
        «Пред­ла­га­е­мый текст пред­став­ля­ет собой обра­бо­тан­ный курс лек­ций, про­чи­тан­ных И.С. Шапи­ро груп­пе физи­ков ИТЭФ в 1977–78 гг…».
        С ува­же­ни­ем, Л.К.

  • vkad1950:

    вер­но ска­за­но каж­дый рад обо­лгать пнуть поглу­мить­ся над мерт­вым львом без­опас­но нокак при­ят­но еще и из-за забу­го­рья

  • Аркадий:

    Как ребя­та будим жить на такое посо­бие как у нас в Рос­сии 7200 или с над­бав­ка­ми 8000 руб. Я был аги­та­то­ром в Еди­ной Рос­сии с 2004 по 2007 ушёл пото­му что там вор на воре и вором помы­ка­ет. С Ува­же­ни­ем Арка­дий Васи­лье­вич

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Недопустимы спам, оскорбления. Желательно подписываться реальным именем. Аватары - через gravatar.com