Наука в Грузии: двадцать лет реформ

Василий Копалейшвили

Василий Копалейшвили

Когда- то Грузия была одной из самых благополучных республик СССР. Уровень материального достатка ее жителей в эпоху застоя породил массу анекдотов про грузин, измеряющих количество денег толщиной пачки. Благополучие республики сказалось на развитии искусства (кто не помнит цитат из знаменитых советских фильмов, снятых грузинскими режиссерами?) и фундаментальных исследований, а также университетского образования, которое высоко ценилось не только в СССР, но и за его пределами. На память приходит забавный случай: в середине 1990- х на кельтологической конференции в Санкт- Петербурге известный немецкий исследователь Карл Хорст Шмидт сделал блестящий пленарный доклад на русском языке. На прекрасном, безупречно правильном русском языке… с неподражаемым грузинским акцентом! Русский он выучил в Тбилисском государственном университете.

Анна Мурадова, канд. филол. наук, ст. науч. сотр. Института языкознания РАН

Анна Мурадова

За последние два десятилетия в Грузии многое изменилось, в том числе и система образования и подготовки научных кадров. Проведение фундаментальных исследований затруднено в связи с экономическими трудностями. О том, как обстояли дела с научно- исследовательской работой в советской Грузии и что изменилось за последние двадцать лет, ТрВ- Наука рассказывает академик НАН Грузии Василий Павлович Копалейшвили, исследователь свойств металлов. Беседовала Анна Мурадова.

Василий Копалейшвили родился в 1932 году в Тбилиси и прожил там всю жизнь. Это ученый старой закалки, подтянутый и элегантный: даже на семейный ужин приходит в костюме, при галстуке, в белоснежной рубашке. Он говорит на чудесном, певучем и очень правильном, порой даже слегка книжном русском языке, который можно еще услышать от пожилых интеллигентных тбилисцев.

— Для того чтобы было понятно, как происходила подготовка научных кадров в советское время, расскажу немного о том, как я получал образование. Школу я закончил с медалью и поступил в Грузинский политехнический институт города Тбилиси. Учился я на металлургическом факультете. Обучение подразумевало и работу на производстве. Именно тогда я начал работать на Руставском металлургическом комбинате, с которым сотрудничаю и до сих пор. Проработал там около семи лет, стал мастером, начальником смены. Когда я закончил институт, ректор нашего университета принял меня на работу в качестве ассистента.

На этой должности я проработал три года, после чего поступил в очную аспирантуру. Там очень внимательно относились к научным кадрам, причем бережное отношение к нам, молодым, было не только в вузе, но и на заводе. Сам завод был заинтересован в квалифицированных работниках. Периодически руководство организовывало курсы повышения квалификации для своих сотрудников: в Рустави приезжали научные работники, преподаватели Политехнического института и читали лекции. Это были видные специалисты в области изучения свойств металлов, вплоть до академиков. Такая была связь науки и производства.

Работая на заводе, я проводил эксперименты, которые легли в основу моей кандидатской диссертации. В 1967 году я закончил диссертацию, и ее допустили к защите. Защита далась мне нелегко: требования к качеству работ были высокие. Однако я защитился благополучно, и передо мной встал вопрос: что дальше? Московский профессор Марк Львович Бернштейн, один из крупнейших материаловедов СССР, доктор технических наук, предложил мне продолжить исследования в Москве в качестве докторанта. В это же самое время мне предложили стажировку в Федеративной республике Германии. Немецкий язык я знал прилично. В то время выехать в капстрану было трудно, особенно если учесть, что по линии матери мои предки были монархистами и занимали видные посты при царе. Несмотря на мое происхождение, разрешение на выезд было получено.

Это была хорошая возможность выйти на новый уровень. Но воспользоваться этой возможностью мне не удалось из-за семейных обстоятельств. У меня умер отец, случилось несчастье с братом. Родным была необходима моя моральная поддержка, и я решил остаться в Тбилиси.

Фото из архива В.П. Копалейшвили

Фото из архива В.П. Копалейшвили

Двадцать лет я проработал доцентом всё в том же Политехническом институте. Я занимался изучением высокотемпературной механической обработки металлов. Много преподавал: на строительном, механическом, горном факультетах, но при этом не бросал исследовательскую работу и продолжал сотрудничество с заводом. Совместить всё это было очень трудно. Необходимо было лично присутствовать при проведении экспериментов на заводе. К счастью, у меня появилась машина, стало легче ездить из Тбилиси в Рустави и обратно.

Разумеется, не только мы занимались подобными исследованиями. В то время была хорошо налажена межвузовская связь, мы плотно сотрудничали с МИСиС, были в курсе того, какие наработки существуют в других советских университетах и научных центрах.

В результате этой работы у меня накопился новый материал, и я начал писать докторскую диссертацию. К 1980 году я ее закончил. Получилось два больших тома. Основное замечание к работе заключалось в том, что по содержанию оба тома были почти не связаны между собой. Диссертацию отправили на доработку. Она была ориентирована на московский ВАК, и защищаться я планировал в Москве. Но к тому моменту, когда я внес все необходимые изменения, специализированный совет появился и в Тбилиси. Поэтому я защитился здесь в 1989 году. В 1991 году я стал профессором.

— Это было непростое время. Как изменения в стране сказались на научной и университетской жизни?

— Время было действительно сложное. Грузия стала независимой страной, это, разумеется, незамедлительно сказалось на жизни вузов. Изменилось законодательство, но бюрократический аппарат не такая уж и гибкая структура, его трудно изменить в одночасье. Требуется 5–10 лет, для того чтобы перестроить систему управления вузами и научными центрами так, чтобы ничего при этом не разрушить и не навредить. Но кто будет тратить столько времени на реформы? Тем более что среди новых политиков и управленцев были в основном люди далекие от науки. Они совершенно не понимали специфики исследовательского процесса и преподавания. Эта некомпетентность нам дорого обошлась.

Всеобщие изменения затронули и Политехнический институт. В 1992 году произошло слияние кафедр, и я стал заведующим новой кафедрой. Мы были требовательны к учащимся, как и в старые времена.

В.П. Копалейшвили с коллегами пополитехническому институту (второй слева в первом ряду). Фото из архива В.П. Копалейшвили

В.П. Копалейшвили с коллегами пополитехническому институту (второй слева в первом ряду). Фото из архива В.П. Копалейшвили

В советское время результаты исследовательской работы студентов выносились на обсуждение комиссии ученого совета. Многие студенты боялись этой апробации: были случаи, когда девушки плакали от волнения. Но что делать? Мы входили в пятерку лучших политехнических институтов в СССР. Как тут не требовать дотянуться до верхней планки?

Увы, сейчас таким высоким уровнем похвастаться не можем.

Ученый совет с 250 человек сократился до 16. Изменился подход к отбору кадров, увеличилась дистанция между преподавателями и управленцами. Преподаватели годами работают в институте, при этом могут ни разу не встретиться с ректором лично. Таким образом, теряется связь руководства и рядовых сотрудников. Раньше это было немыслимо. Все решения принимались коллегиально, после обсуждения, в том числе и с рядовыми сотрудниками. Мы много времени проводили на совещаниях, где каждый мог высказаться. Мы были в курсе того, что делается на соседних кафедрах. Сейчас действия кафедр не всегда согласованы. Мы можем не знать, какое оборудование имеется на соседней кафедре и что за эксперименты там проводятся.

— В чем причина этой несогласованности?

— Формирование нового управленческого аппарата началось в девяностые и до сих пор не завершено. Такая несогласованность действий — беда не только нашего вуза. Например, одна чиновница из Министерства образования критиковала меня за повышенные требования к научной работе студентов. При этом она не обратилась ко мне лично, я узнал это от третьих лиц. Куда проще было сказать мне это напрямую!

— Что еще изменилось в вашей работе?

— Труднее стало сотрудничать с вузами, ставшими теперь иностранными. Но мы, тем не менее, продолжаем сотрудничество с МИСиС.

Некоторые изменения произошли в нашей совместной работе с металлургическим заводом в Рустави, хотя мы по-прежнему работаем на производстве. Два дня в неделю, по понедельникам и пятницам, я бываю на заводе. Там работают два наших докторанта, один из них в качестве начальника цеха. Но заводом управляет молодой финансист, он родом из Пакистана, и нам иногда сложно бывает понять друг друга. Это представитель другого поколения, он получил блестящее образование, но не всегда готов понять специфику научной работы. С трудом, но мы всё же приходим к компромиссным решениям.

Изменился и порядок подачи заявок на патенты. Раньше, в советское время, этим занималось государство, теперь — частная компания. Ее представители получают заявку и отправляют ее на научную экспертизу, а экспертиза стоит денег. Тут же возникает проблема: кто и как будет оплачивать работу экспертов?

— Как оплачивается научный труд в Грузии?

— Голодать научным работникам не приходится, особенно если работаешь в нескольких местах одновременно. Я так делаю и доволен результатом. Но у меня большой опыт, множество заслуг… А вот молодое поколение зачастую испытывает большие финансовые трудности. Особенно это касается нашей области, где важен контакт с производством. Во время войны многие заводы пришли в упадок, восстановить их чрезвычайно сложно. Металлургическая промышленность Грузии вынуждена конкурировать с китайской, а выдержать конкуренцию с Китаем сложно.

— Что необходимо для улучшения ситуации?

— Прежде всего — грамотная система управления научными кадрами. Несмотря на то что нами руководят образованные люди, нынешняя система управления далека от совершенства. В качестве примера приведу работу лабораторий. В советское время для поднятия вузовской науки было решено организовать бюджетные лаборатории, в которых сотрудники получают зарплату и не зависят от грантов. Но когда пришли новые управленцы, первым же делом были закрыты именно бюджетные лаборатории. Молодые сотрудники остались без работы и вынуждены были искать возможность прокормить себя менее квалифицированным трудом.

Восстановить работу лабораторий теперь непросто. Происходит это потому, что руководящие кадры приходят в науку из других сфер деятельности и не понимают, в чем заключается специфика организации труда в именно этой области. Это так же глупо, как поставить меня командующим эскадрильи, зная, что я не умею управлять самолетом! Беда еще в том, что в нашей области нужно лет 60 упорной работы, чтобы считаться специалистом и разбираться во всех тонкостях… Я пытался это объяснить руководству, там люди далеко не глупые. Посмотрим, каков будет результат.

— Как изменился уровень научной подготовки студентов и аспирантов?

— Уровень упал катастрофически! Причина — ослабление научных связей с соседними странами и почти полное забвение русского языка. Современные студенты почти не говорят по-русски. И как им в таком случае общаться с соседями? В мое время мы общались по-русски не только с русскими коллегами, но и с армянскими и азербайджанскими. Английским как языком международного общения тоже владеют далеко не все, да и смешно с армянами и азербайджанцами общаться по-английски! А изоляция в научной среде неизбежно ведет к снижению требований к студентам и аспирантам и падению общего уровня исследований.

Но кроме изоляции есть и другая причина. Тбилиси — большой город, но даже здесь, в столице, уровень жизни довольно низкий, людям не до науки, у них не хватает денег на элементарные нужды, на медицинское обслуживание и образование, которое по большей части платное. А фундаментальной наукой заниматься можно в полную силу лишь при хорошем уровне жизни. Посмотрите на то, как живут ученые, скажем, в Великобритании! Мы потеряли тот уровень жизни и уровень исследований, который у нас был при СССР.

Связанные статьи

 
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

8 комментариев

  • Борис:

    В Грузии наука была только во времена СССР, сейчас её просто НЕТ. Ув академик даже не много приукрасил настоящее положение дел в науке.

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • Борис, не будем так категоричны. Положение плачевное, спору нет, но, тем не менее, некоторые люди продолжают работать в науке, несмотря на все трудности.

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • Борис:

    я не спорю, но после этих людей (дай им Бог здоровья)пропасть беспросветная.

    Грузинские школьники по уровню знания математики судя по рейтингу TIMSS в первых рядах с конца, неудобно сказать рядом с какими странами, а когда то имели известную в мире физ-мат школу.

    Так что я отнюдь не категоричен, самое страшное то, что восстановить те позиции которые имелись в Грузии во время СССР просто уже невозможно и не реально, да и никому это уже не нужно.

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • Борис, да, это так. В нынешних условиях дотянуть до уровня двадцатилетней давности невозможно. Василий Павлович об этом и говорит: уровень подготовки студентов упал катастрофически. О том, чтобы восстановить то, что было утеряно, к сожалению, и речи не идет.

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • Владимир П.:

    Тбилиси, школа, математические курсы при университете, легкий зуд в коленках каждый раз, когда заходишь на Физфак, где допускали в лаборатории «пощщупать живьем» приборы — золотое время, почему-то всегда вспоминается в мягких октябрьских тонах. Может, и сейчас не такое уж плохое время для науки, просто тогда были юными и оптимистичными. А студенты и в МГУ портятся, это, кажется, повсеместно, или просто мы все хуже помним, что тоже были студентами, после этой зимней сессии ей богу хотелось застрелиться ... На этой оптимистической ноте пожелаю земляку долголетия.

    Полезно? Dobre 1 Słabe 0

  • Сам из Тбилиси.

    Многие выпускники школ арифметику узнают когда на рынке начинают работать.

    Я не понял о какой науке идёт там речь?

    Тётя Нино — директор Института математики — защитила диссертацию по теории чисел, а когда задал ей вопрос по одной из задачек — начала кричать чтоб оставили в покое. Потому, что не понимает о чём идёт речь.

    В Академии Наук — если им статью приносят и просят напечатать в их журналах — требуют время, чтоб они получили рецензию на работу из США. У них даже нет людей которые могут понять, что написано в статье.

    В этом Политехническом Университете есть журналы которые Американцами финансируется. Деньги дают — только пользы никакой.

    Они официально заявляют — кто захочет может им туды позвонить, они подтвердят.

    Говорят, что печатают в своих журналах труды только своих людей — даже если там полная чушь написана. Если это не их люди — даже статью читать не станут.

    В результате такого подхода и получается соответствующий результат.

    Эта страна типичный пример того, что произойти может с любой областью деятельности если полностью отсутствует конкуренция. Когда главный критерий — это кто ты по национальности, какие родственники есть, какому клану принадлежишь и т.д.

    Результат — полная разруха.

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • vlad1950:

    горько читать про полную разруху содержательной и благополучной жизни так ведь и в рф все то же самое

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

  • […] Источник: Газета «Троицкий вариант» […]

    Полезно? Dobre 0 Słabe 0

Добавить комментарий