Ключевая фигура — завлаб!
07 декабря 2010 г.
Алексей Кондрашов
Рубрика: Наука и общество
12 комментариев
13777 просм., 15 - за сегодня
Перепечатано из журнала «Знание – сила» ( www.znanie-sila.su ), 2002, № 4: 60-66.
В конце марта на совместном закрытом заседании президиума Госсовета, Совета безопасности РФ и президентского совета по науке и высоким технологиям под председательством президента Путина были приняты важные документы, которым предстоит определить политику государства в области науки на ближайшие десять лет.
Действительно ли эти документы сыграют надлежащую роль? Будущее покажет. Но по крайней мере еще с конца семидесятых годов в научном сообществе возникло мнение, что центр внимания и финансирования в фундаментальной науке должен быть перенесен на тех, кто эту науку непосредственно делает: на завлабов и ведущих научных сотрудников. С тех пор это мнение существует параллельно официальному или даже — в оппозиции к нему. В момент, когда высшие власти страны задумались над судьбами науки, кажется важным, чтобы и это мнение было услышано.
Редакция будет рада познакомиться с откликами на статью А. Кондрашова.
Лукоморья больше нет,
От дубов простыл и след…
В. Высоцкий
Новейшая история естествознания на нашей родине полна горькой иронии. Партия и правительство неустанно заботились о советской науке и при Брежневе даже зачем-то объявили ее «производительной силой». Перестройка началась с того, что науку решили развивать — весной 1985 года в ЦК КПСС состоялось совещание по «ускорению научно-технического прогресса». Затем ее поддерживали и, наконец, после распада СССР спасали.
Полагаю, что настала пора спуститься на следующую ступень и призывать к возрождению науки. По крайней мере, естествознания, которое будет основным объектом моего рассмотрения.
Кризис? Какой кризис?
Далекому от науки читателю мой тезис может показаться неоправданно мрачным. В самом деле — многочисленные НИИ стоят, где и стояли. Российская академия наук регулярно пополняется новыми членами и исправно выпускает отчеты о проделанной работе. Более того — потрясения последних лет почти не затронули валовой научный продукт: в 80-е годы советские ученые публиковали около 40 тысяч статей в год, а сейчас российские публикуют чуть меньше 30 тысяч (у немцев или японцев — лишь в 2-3 раза больше). Уж не является ли автор (российский гражданин, с 90-го года работающий в США) банальным эмигрантом-злопыхателем?
Кризис
К сожалению, этот пристойный фасад скрывает лишь картину запустения. Жанр и объем журнальной статьи не позволяют мне привести подробный анализ ситуации (многие важные сведения можно найти на сайте www.scientific.ru), так что я ограничусь лишь ключевыми фактами.
Более половины публикуемых российскими учеными статей никем не цитируются (за исключением, может быть, самих авторов). Формально говоря, примерно 3000 (10%) из ежегодно публикуемых россиянами статей можно отнести к хорошим — на каждую из них по прошествии пяти лет набирается не менее 20 ссылок. Но большая часть таких статей делается за рубежом выехавшими (постоянно или временно) из России учеными, которые указывают и свой бывший адрес. Кроме того, в значительной части их участвуют иностранные соавторы (это означает, что работа частично сделана на Западе и — обычно полностью — на западные деньги). Это — показатель страны 3-й лиги. Вклад российских ученых в статьи, вышедшие в Nature и Science (эти журналы публикуют существенную часть важнейших достижений во всех областях естествознания), не выше, чем ученых из Бразилии, Индии или Южной Кореи.
Для ученых, оставшихся в стране, индексы цитирования (общее число ссылок на все опубликованные работы) выше 1000 — это некий минимум для вхождения в клуб тяжеловесов — имеют, видимо, не более 500 человек. Поражает низкий уровень широких масс научного начальства. К примеру, средний индекс цитирования действительных членов РАН по отделению общей биологии лишь немногим выше 100, а среднее число ссылок на статью этих академиков меньше 3 (их рекорд — 67). Для сравнения, у членов Национальной академии наук США по примерно аналогичному отделению популяционной биологии и эволюции средний индекс цитирования превышает 5 тысяч, а число ссылок на важнейшие статьи по «общей биологии» измеряется тысячами.
Хорошо известное мне положение в российской биологии (автор этих строк — биолог) особенно грустно. В стране осталось примерно 10 биологов первой величины (то есть ученых, достойных быть профессорами Гарварда) — коллеги, на мнениях которых основана эта оценка, словно сговорившись, называли цифры от 5 до 15. Крепких профессионалов, способных возглавлять современные лаборатории, — около 100 (и большинству из них — за 50).
Ясно, что даже нынешнее плачевное положение дел неустойчиво. Передовая наука в огромной стране не может долго существовать, в основном за счет поддержки из-за рубежа. Эта поддержка (часто вовсе небескорыстная — выгоднее отдать часть работы российским ученым, которые рады получать по $300 в месяц, чем нанимать у себя сотрудников за $3000) предотвратит полное прекращение исследований высокого уровня в ближайшие годы, но не обеспечит воспроизведения ученых. Сильнейшие выпускники вузов по-прежнему будут уезжать, и через 10–15 лет не останется и того, что еще есть. Поэтому сейчас надо стремиться именно к возрождению российского естествознания.
Кто виноват?
Подробное рассмотрение этого извечного вопроса завело бы нас слишком далеко. Можно вспомнить и разгром Московского университета правительством Столыпина в 1911 году, и сессию ВАСХНИЛ 1948 года, и сравнительно недавние издевательства над Сахаровым. О последнем же десятилетии и говорить нечего — наивно было ждать лучшего от эпохи распада сверхдержавы. Хочу лишь подчеркнуть, что повинен в нынешней ситуации вовсе не только постсоветский развал, и мы наблюдаем сейчас синергический эффект целого ряда событий ХХ века. Удивляться следует лишь тому, что на родине Менделеева, Павлова и Фридмана еще осталось небольшое число работающих ученых.
К 1991 году наука, как и многое другое в СССР, пришла прогнившей. Не было никакого нижнего предела компетентности. Бездельники составляли большинство даже в центральных академических НИИ, не говоря уже об отраслевых и провинциальных заведениях. Из миллиона советских ученых по-настоящему работали тысяч 30. Но денег хватало (по минимуму, конечно) и на них. К тому же ученые обычно не могли эмигрировать, а внутри СССР альтернативных достойных занятий было немного.
Исчезновение советской власти отразилось на науке двояко: 1) денег стало в несколько раз меньше и 2) появилась возможность уйти или уехать. При этом не произошло никаких реформ, хоть как-нибудь поощряющих хорошую работу ( гранты РФФИ трудно назвать серьезной поддержкой). В результате произошел отрицательный естественный отбор: ушли прежде всего сильнейшие, оставив после себя скорлупу зданий и административных структур.
Разумеется, оставшиеся в России действующие (или старающиеся действовать) ученые виноваты в своей участи не больше, чем жертвы сталинизма. Ученый — это нежное растение, которое надо выращивать, поливать и защищать от паразитов. Только после этого общество может ждать от него урожая.
Что делать?
По-моему, приведенные выше данные позволяют ответить на этот вопрос с большой долей определенности. До некоторой степени мои предложения повторяют сказанное ранее многими людьми (в том числе и президентом Путиным). Однако я оцениваю ситуацию более пессимистично и поэтому считаю необходимыми более радикальные шаги. Единственной их целью должно быть создание благоприятных условий для тех, кто способен двигать науку, — ничего другого непосредственно для нее общество сделать просто не может. Итак, что же мешает оставшимся в России ученым работать и как эти помехи устранить?
Куда девается миллиард?
Разумеется, первой из помех является отсутствие денег. Зарплата завлаба в развитых странах составляет обычно от 3 до 10 тысяч долларов в месяц, а в России — в 100 раз меньше. Примерно та же пропорция в аспирантских стипендиях и в деньгах на оборудование. Поскольку стоимость жизни в России ниже только в 2-3 раза, ученые обычно существуют на зарплаты супругов (если те заняты «настоящим делом»), доходы от сдачи квартир, переводы, репетиторство или, если повезет, на западные деньги — гранты или заработки от отхожих промыслов. Ожидать от них высокой отдачи было бы попросту глупо.
Обсуждение этого безобразия обычно сопровождается призывами выделять на науку больше денег. Я же полагаю, что просить дополнительных денег можно, только если текущие вложения расходуются эффективно. А об этом нет и речи. Государство отводит на науку (статья «Фундаментальные исследования и содействие научно-техническому прогрессу» федерального бюджета России) один миллиард долларов в год. Значит, на каждую опубликованную научную работу (любого качества) затрачивается примерно 30 тысяч (миллион рублей). Любой российский ученый над этой цифрой посмеется — от государства таких денег никто не видел. Интересно, что в США затраты на статью выше всего втрое — около 100 тысяч. Возникает резонный вопрос — почему же зарплата ученого там выше не в 3 раза, а в 100?
Конечно, часть «научного миллиарда» уходит на сторону. Однако корень зла в том, что бедное, но «доброе» государство пытается содержать во много раз больше научных работников (практически всех, кто еще сам не разбежался), чем могло бы даже при фантастически благоприятных обстоятельствах (скажем, при удвоении расходов на науку), хотя большая их часть ничего не производила, не производит и производить не может. Если ситуация не изменится, то любые дополнительные вложения будут пущены на ветер.
Что делать, если долларов остался всего миллиард?
Конечно, некоторая доля даже фундаментальных (то есть не приносящих немедленной пользы) исследований должна была бы финансироваться субъектами РФ и частным капиталом. Однако даже в развитых странах государство играет главную роль в обеспечении науки, в том числе и прикладной (по крайней мере биомедицинской). В России же, где крупный капитал в основном занят вывозом природных ресурсов, а потребность в современной науке «на местах» из-за отсталости производства близка к нулю, эта роль неизбежно оказывается еще больше.
Поэтому я буду вести речь только о казенном миллиарде.
Правильный подход к его распределению очевиден: надо а) установить сумму, потребную на содержание «научной единицы», то есть лаборатории (в среднем, скажем, $100 000 в год); б) определить максимальное число подлежащих финансированию лабораторий путем деления всех имеющихся денег на эту сумму и в) выбрать сильнейшие лаборатории в этом или меньшем числе, а финансирование остальных прекратить.
Хотя миллиард — сумма относительно скромная (бюджет одних только Национальных институтов здоровья США составляет более 20 миллиардов), это все-таки серьезные деньги, тем паче в России. Будем исходить из того, что непосредственно на естественнонаучные лаборатории можно потратить полмиллиарда (остальное уйдет на другие области, космос и библиотеки). Тогда оказывается, что государству сегодня по карману 5000 прилично обеспеченных лабораторий. Это совсем не так плохо и, к сожалению, превышает число работающих в России ученых, которые могли бы быть сильными завлабами.
Поэтому, в отличие от многих, я не вижу в принципе проблемы в том, кому давать деньги, а кому нет. Той 1000 российских ученых, которые уже доказали свой хороший уровень — имеют индексы цитирования выше 500, — надо гарантировать деньги на лаборатории, скажем, на 10 лет вперед, а еще 2000 перспективных (если только они еще есть) — на 3-5 лет. Для выявления этих перспективных следует использовать общепринятые в мире критерии и механизмы, ничего не изобретая. О реформе надо было бы объявить за год или два, чтобы те, кто имеют хорошие результаты, но поддались атмосфере упадка, успели хотя бы опубликоваться в журналах с высокими импакт-факторами (импакт-фактор журнала — мера того, насколько опубликованная в нем статья привлекает внимание ученых всего мира) и не остались бы за бортом.
Думаю, пришлось бы финансировать гораздо меньше 5000 лабораторий — страна не настолько богата, чтобы поощрять серость. Соответственно, в среднем на лабораторию можно было бы выделить более 100 000. После этого сами завлабы должны решать, на что эти деньги расходовать (подбор сотрудников, покупка оборудования и прочее). В результате выиграла бы и вторая, не менее важная категория ученых — «аспиранты», поскольку из-за сильных аспирантов возникла бы конкуренция между лабораториями.
Такой подход оздоровил бы ситуацию и в науке, и вокруг нее. Множество дутых авторитетов и просто бездельников исчезли бы с горизонта, а некоторые 40-летние «мальчики», которыми, несмотря на их достижения, всю жизнь помыкало начальство, вдруг стали бы отцами-благодетелями. У молодежи появилась бы реальная возможность не уезжать. Стремление ученого публиковаться там, где прочтут, перестало бы восприниматься как причуда. И наконец, изменилось бы отношение к ученым: никто не назовет «ботаником» ботаника, получающего в месяц хотя бы тысячу долларов.
Подобные предложения (поддерживать немногих, но хорошо) часто включают идею «определения приоритетов», то есть финансирования лишь «актуальных» направлений. Я полагаю, что это было бы только вредно. В России осталось так мало ученых мирового класса, что сказать хоть кому-нибудь из них: «извини, сам ты молодец, но твоя тема нам неинтересна», — непозволительная роскошь. Надо спасать то, что еще можно. Попытки (осторожные!) активно влиять на направление развития науки могут быть полезны только тогда, когда она именно развивается, а не гибнет.
Одна из причин, по которым принцип финансирования исследователя в зависимости от оценки качества его работы не находит сочувствия даже у многих серьезных ученых, — это то, что обычно его пропагандирует начальство. При этом подразумевается, что само оно никуда не денется, поскольку уж его-то никому оценивать не позволят. Конечно, если доверить выборочную «раздачу слонов» нынешним боссам, большая часть которых сама не соответствует минимальным стандартам, выйдет только вред. Поэтому реформу финансирования науки нельзя проводить без реформы ее организации.
Я начальник — ты дурак…
Второй помехой российской науке является ее нынешняя организационная структура. Наука делается в лабораториях (численностью от одного до тридцати человек), и ключевой фигурой в ее организации должен быть завлаб. Именно так и обстоит дело в США. Однако в России испокон веков завлабами командуют много слоев начальства: ученый совет, замы директора по науке и по общим вопросам, директор института, члены-корреспонденты, действительные члены, члены Бюро отделения, академик-секретарь, Президиум РАН и ее президент. Большинство из этих слов не поддается переводу не только на иностранные языки, но и на русский. Всевластие иерархии с таким числом уровней неизбежно ведет к коррупции и неэффективности. Особенно опасны директора: их назначают каким-то диковинным образом, сочетающим в себе элементы прямой первобытно-общинной демократии и феодализма, вследствие чего они имеют все возможности для безнаказанного произвола.
Давно пора оградить российскую науку от пагубного влияния РАН. Для этого не обязательно даже посылать группу «Альфа» на штурм здания Президиума, достаточно лишить академиков, самих себя выбирающих и несменяемых, власти и права распределять деньги. Если раньше академическая иерархия хотя бы играла роль буфера (впрочем, хлипкого) между учеными и репрессивной властью, то сейчас и этой роли у нее нет. Как и все прочие национальные академии, РАН должна обладать (или не обладать) только авторитетом.
Мыслимы, по крайней мере, два варианта административной структуры, в которую могли бы встроиться порядка тысячи хорошо финансируемых лабораторий — малое число крупных НИИ или несколько университетов. Конечно, хотелось бы, чтобы оставшиеся в России ученые мирового класса плотно взаимодействовали со студентами (сейчас даже в МГУ, по крайней мере на моем родном биофаке, большинство профессоров безнадежно отстали от современного уровня науки). Однако наука уже многие десятилетия, в основном административно, отделена от высшей школы, и я не уверен, что разумно проводить две реформы сразу.
В любом случае административная вертикаль должна быть короткой (скажем, министр науки — директор — ученый совет), ее власть должна быть минимально необходимой (и не включать непосредственное распределение денег), и наверху этой вертикали должен стоят тот, от кого деньги в конечном счете исходят, то есть государство. Американская модель, основанная на большом числе независимых университетов, конечно, лучше, но в ближайшем будущем в России такие университеты реальной силой не станут.
Библиотеки
Наконец, третьей из важнейших помех является отсутствие библиотек. Сейчас в России нет ни одной приемлемой научной библиотеки. Даже сотрудники МГУ лишены доступа к многим из самых основных изданий, а ученым из провинции получать информацию вообще неоткуда (каким образом некоторым из них все же удается держаться на плаву — для меня загадка). Замечу, что БЕН АН СССР была полноценной «полуприемлемой» библиотекой (единственной в стране!); с книгами там было плохо, но журналы поступали практически все (например, бюллетень Новозеландского общества натуралистов «Туатара»).
Даже как-то неловко настаивать, что России необходимы хотя бы десять настоящих научных библиотек — по одной на крупный университетский город. Годовой бюджет библиотеки, в которую поступает в разумной степени все, составляет примерно 10 миллионов долларов, и, таким образом, на библиотеки требуется 10 процентов научного бюджета страны (в идеале, конечно, деньги на библиотеку, к примеру Красноярского университета, должны поступать из краевого бюджета).
Если бы я был Путиным, то сделал бы вот что:
1) назначил бы министром науки (и только науки) нестарого, работающего ученого и отдал в его ведение половину «научного миллиарда»;
2) велел бы этому министру созвать четыре государственных экспертных совета — по физике, геологии, химии и биологии. В каждый такой совет должно войти по двадцать — тридцать ученых высокого класса, не обремененных административными постами, — треть из России, треть россиян, работающих за рубежом, и треть иностранцев. Состав советов должен обновляться каждые два-три года;
3) поручил бы этим советам нарезать 500 миллионов долларов на 2 тысячи кусков по 250 тысяч (в год!) и раздать их сроком на три — десять лет лучшим из потенциальных российских завлабов, доверив тратить эти деньги под минимальным контролем. В результате в стране оказалось бы около 20 тысяч ученых, имеющих реальную возможность работать;
4) упразднил бы все существующие структуры управления наукой и поручил бы министру науки создать под две тысячи работающих лабораторий одну простую структуру;
5) на оставшиеся деньги обеспечил бы десять научных библиотек, а также провел переквалификацию тех из 380 тысяч оставшихся не у дел научных работников, которые еще не достигли пенсионного возраста.
Прогноз
Я полагаю, что без осуществления очерченных выше реформ российское естествознание ждет только дальнейшая деградация. Полумеры бесполезны, и ситуация настолько плоха, что выход из нее, по сути, один. Несмотря на это упрощающее задачу обстоятельство, есть несколько причин, по которым в ближайшие годы, к сожалению, едва ли произойдет что-нибудь существенное:
1) любые радикальные реформы будут сейчас встречены в штыки, так как все от перемен устали и хотят стабильности, хотя бы и иллюзорной;
2) реформы сделали бы немногих оставшихся ученых самыми высокооплачиваемыми из бюджетников, что многим не понравится;
3) людей, которые от реформ потеряют (пусть и немного), гораздо больше чем тех, кто выиграет;
4) почти нет социального заказа на передовую науку. Общество живо интересуется объективностью судейства на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити, но спокойно смирилось с тем, что в геномной революции участвуют Бразилия и Китай, но не Россия. Популярны креационизм, колдовство и астрология. В России демократия, и политикам трудно делать то, что безразлично избирателям;
5) наконец, у властей и без того невпроворот неотложных проблем. Вряд ли в скором будущем реформа науки попадет в список трех важнейших государственных дел, а без этого решительных действий быть не может.
Поэтому единственной надеждой на ближайшее будущее мне видится привлечение в Россию отделений международных научно-исследовательских институтов. Это дало бы возможность хотя бы немногим ученым работать на родине в нормальных финансовых и организационных условиях, гораздо лучших, чем при выполнении зарубежных грантов или субконтрактов. Конечно, этого совершенно недостаточно.
Через пять лет исчезновение фундаментальной науки начнет пагубно влиять не только на отдаленные перспективы страны, но и на массовое высшее образование: читать основы генетики будущим врачам и учителям биологии станет некому. Я надеюсь, что осознание этого факта вынудит власти и общество провести наконец необходимые реформы. В противном случае будущим поколениям россиян науку придется уже не возрождать, а создавать с нуля.
Интересная статья, спасибо. Но «практическая часть» вызывает несколько вопросов.
Зарплата завлаба в развитых странах составляет обычно от 3 до 10 тысяч долларов в месяц, а в России — в 100 раз меньше.
То есть от 30 до 100 долларов? Сомнительно.
В результате выиграла бы и вторая, не менее важная категория ученых — «аспиранты», поскольку из-за сильных аспирантов возникла бы конкуренция между лабораториями.
Не совсем понятно, как может увеличиться конкуренция между лабораториями, если число лабораторий уменьшится.
...назначил бы министром науки (и только науки) нестарого, работающего ученого
А он сможет остаться после этого работающим учёным?
...поручил бы этим советам нарезать 500 миллионов долларов на 2 тысячи кусков по 250 тысяч (в год!) и раздать их сроком на три — десять лет лучшим из потенциальных российских завлабов, доверив тратить эти деньги под минимальным контролем.
Идея финансировать только лучших понятна. Но такой подход означал бы закрытие огромного числа не только конкретных научных тем, но и, возможно, целых отраслей науки (если этим отраслям на данный момент не повезёт с хорошими учёными)...
>То есть от 30 до 100 долларов? Сомнительно
Обратите внимание, эта статья ВОСЬМИ-летней давности! Перепечатывается в связи со статьей автора в недавнем номере ТрВ.
Да, действительно, я не обратил внимания...
Даже если пересчитать на инфляцию. Всё равно за вычетом налогов и аренды комнатушки, получится лаборатория из 3-х теоретиков, которые в случае провала работы (банально не цитируемой) уйдут через год из науки и НИКОГДА туда больше не вернутся.
Похожая идея уже неявно была реализована в ФЦП Кадры в программе по НОЦам. Причем там выделялось финансирование в 5М рублей в год, но требовалось 2 руководителя. Или в «Молекулярной биологии» РАН. Нового и не требуется ничего придумывать.
Проще всего сделать следующее. По завершению ФЦП по кадрам объявить новую госпрограмму (более долговременную), в которой бы сохранились только 3 вида конкурсов — поддержка сильных лабораторий (6М рублей в год на 10 лет), создание новых лабораторий («перспективные») (3М рублей в год на 3-5 лет + 3М подъёмных), поддержка конференций/журналов, организуемых от лица этих лабораторий (потому что создать пул нормальных отечественных журналов тоже весьма важно, для развития остальной части науки, не ставшей ещё современной).
Мнение о том, что “центр внимания и финансирования в фундаментальной науке должен быть перенесен на тех, кто эту науку непосредственно делает: на завлабов и ведущих научных сотрудников” существует очень давно. Я отношусь к тем, кто считает эту идеологию глубоко ошибочной. Просто, система поощрения и ранжирования ученых очень инертна. Нобелевские премии иногда достигают ученых через десятки лет после того, как научное открытие было сделано. Нередко пик карьеры ученых приходится на то время, когда они уже перестали выдавать интересные, ценные идеи. Дальнейшее финансирование таких ученых – это выбрасывать деньги на ветер. Ориентироваться в этих случаях на молодых ученых – будет просто дискриминация старых.
Старомодная идеология, что финансировать нужно лучшие идеи, повидимому, на сегодняшний день наиболее правильная. Не имеет значения преложение или проект исходят от 20-летнего студента или 90-летнего академика, ученого, инженера. Вопрос, конечно, состоит в том как отобрать лучшие идеи? Лидерами по еффективности отбора идей, скорей всего, являются США. Однако, было бы большой ошибкой бездумно копировать их систему, даже в такой большой стране как Россия. В маленьких странах она вообще неприемлема. Более того, в самих США сущесвующую систему селекции идей беспощадно, и часто справедливо, критикуют. Их peer review система очень далека от оптимальной. Я так понимаю, сейчас в России пытаются бездумно копировать недостатки многих существенно недоработанных частей американской системы.
Последние 15 -20 лет я наблюдал крах многих реформ организации науки и в Америке и в России. На самом деле нигде лучше не становится. То что предложено в 2002 году Алексеем Кардашевым и в какой-то степени пытается реализовать Российское правительство вряд-ли что- либо изменит к лучшему. Самое главное, прежде чем что-то начинать, надо, не пожалев денег, разработать лучшую в мире модель отбора наиболее перспективных идей и предложений ученых.
Найдите на это деньги, объявите на весь мир открытый конкурс! Я готов в нем поучаствовать.
P.S. Кстати, последний случай с изобретениями В. И. Петрика однозначно показывает какой в России царит хаос в оценке идей и предложений.
Приведу пару примеров.
Эпизод 1. На нашей конференции мы давно практикуем политику «двойного слепого рецензирования», где рецензенты не знают автора статьи, а автор не знает рецензентов. От группы одного профессора поступило несколько статей. Из них одну взяли, а остальные отклонили. И эта ситуация поначалу вызвала явное негодования со стороны профессора, т.к. оказалось, что его статью отклонили, а статью аспиранта его взяли. Основной тезис его претензий был таким — «Как вы можете относится к моей работе так же, как работе аспиранта, не беря в расчёт мои заслуги, мой статус и мои предыдущие работы?» На что я ему долго и нудно объяснял, что в том то и смысл, что рецензенты оценивают сами работы непредвзято, не зная, кто авторы.
Эпизод 2. Довелось мне узнать про отчёты, которые пищутся по открытым работам (не секретным) по заказу наших «контор». При этом сами люди в конторе не обладают должной квалификацией как для оценки качества работы, так и даже для составления тз на нир. И пишут им в отчётах зачастую разную чушь, далекую от современного уровня развития. Причём сделать они ничего не могут, т.к. практики peer-review у них нет, и они а) вообще не могут отдать работу на внешнее рецензирование б) у них нет чётких критериев, кто будет достойным рецензентом, кто нет.
Эпизод 3. Экспертам дают рецензировать отчёты по госконтрактам в рамках ФЦП, зачастую в количестве 40 штук на одного человека на пару ночей. Разумеется, в таких условиях уровень рецензирования, хм, никакой.
К чему я это всё говорю. А к тому, что в нашей сложившейся системе организации науки просто отсутствует нормальная практика рецензирования. И альтернативы этой практике на данный момент нет. Попросту нет. Если мы хотим повысить эффективность научной работы, то нам никуда не деться от жесткого внедрения этой практики повсюду в научной работе.
На самом деле нигде нет нормальной, логически непротиворечивой системы рецензирования. Здесь в США и, повидимому, в России ученые предлагают множество полезных идей как улучшить систему,однако ничего, кроме незначительной косметики, в реальной жизни не появляется. Это, скорей всего, связано с тем, что полезные инновации в этой сфере могут больно ударить кое кого из истеблимента. Верхи, как и во все времена, прежде всего заботятся о своем благополучие, а не о прогрессе науки в стране. Поэтому, на данном этапе, инициатива должна исходить от людей, которые намного выше, как минимум например, от министра А. Фурсенко. В идеальной системе не имеет значения от кого исходит инициатива. В ней полезная инновация в сфере организации науки быстро находит себе дорогу без министров. Повидимому, ради блага страны, кто-то наверху должен пожертвовать (в далеком будущем, конечно) частью своих полномочий, как это сделал в свое время М. Горбачев.
Очень хорошая идея сейчас, как я уже говорил, объявить открытый для всего мира ПЕРМАНЕНТНЫЙ конкурс.
Похожая идея уже неявно была реализована в ФЦП Кадры в программе по НОЦам. Причем там выделялось финансирование в 5М рублей в год, но требовалось 2 руководителя. Или в «Молекулярной биологии» РАН. Нового и не требуется ничего придумывать. Проще всего сделать следующее. По завершению ФЦП по кадрам объявить новую госпрограмму (более долговременную), в которой бы сохранились только 3 вида конкурсов — поддержка сильных лабораторий (6М рублей в год на 10 лет), создание новых лабораторий («перспективные») (3М рублей в год на 3-5 лет + 3М подъёмных), поддержка конференций/журналов, организуемых от лица этих лабораторий (потому что создать пул нормальных отечественных журналов тоже весьма важно, для развития остальной части науки, не ставшей ещё современной).
Моему завлабу понравилось. Мне как аспиранту нет, ибо нет стимула становиться завлабом, а уж в Академики вообще сильно расхотелось идти.
И ещё кто решать то будет ? Этот вопрос в статье совсем не конкретизирован.
Вот всегда у нас так: «партия, дай порулить!» Никак не переведутся «изобретатели» кардинальных реформ :(((
С одной стороны идея финансировать непосредственно исполнителей НИР минуя посреднические структуры вполне разумна и «по идее» должно произойти повышение эффективности научной работы. И положительный опыт грантового финансирования непосредственно временных творческих коллективов РФФИ и РГНФ в России насчитывает два десятилетия. Но как всегда получается по Черномырдину. Автор совершенно не понимает почему Россия не Америка и что сложившаяся исторически система организации науки в России имеет объективные основания и вовсе не может быть «радикально улучшена» каким-то волюнтаристическим решением поделить всё на 2000 опричников, а остальную часть похерить как малоценную. Опричная наука как любая опричнина или шарашка конечно очень заманчива, но исторический опыт неизменно доказывает, что подобные опричные структуры неизбежно приводят к деградации государственной политики в той отрасли, в которой применяются.
Объективные отличия российской организации науки следующие:
1. Низкая мобильность т.к. цены на аренду/покупку/ипотеку жилья несопоставимы с уровнем зарплат и уровнем жизни. Никакая отдельная лаборатория не сможет ни за счёт какого гранта построить/купить/арендовать общежитие или квартиры для своих сотрудников, аспирантов, студентов. Я полагаю, Алексей Кондрашов как владелец многомиллионной недвижимости, доставшейся его семье с советских времён, такую «мелочь» не заметил.
2. Отсутствие мест для детей в муниципальных детских садах. Не знаю, насколько эта тема актуальна лично для семьи Алексея Кондрашова, но принять на работу в лабораторию иногороднего сотрудника, который не встал на очередь в детский сад с момента рождения ребёнка, мягко говоря проблематично, а оплатить сотруднику место в коммерческом детском саду мягко говоря сопоставимо с выплатой ему зарплаты в двойном размере.
3. Налоги на фонд оплаты труда в России 13% НДФЛ + 34% социального налога = 47% чувствительный кусочек. К этому необходимо добавить 24% НДС для наукоёмкого бизнеса. Плюс налоги на землю и недвижимость, арендные ставки по конкурсам, плюс коммуналка... В итоге белая зарплата, здания и земли под научными учреждениями в центре Москвы и крупных городов по цене владения «не по зубам» отдельной лаборатории существующей исключительно на временный грант.
Наука в России устроена иначе не потому, что это придумал какой-то бяка замшелый академик или так решил партком ещё при Союзе, нет. А потому, что уровень социального и экономического развития нашей нищей страны не позволяет «вытянуть» гораздо более дорогостоящую, гораздо более избыточную, гораздо более изнеженную американскую или британскую систему. Нет у нас для этого инфраструктуры! И жалкие попытки создать такую «тепличную» инфраструктуру в опричном отдельно взятом райке Сколково или в специально отобранных 80 мегагрантах или исключительных Федеральных университетах, или с 2000 отборными завлабами заранее обречены на провал, как хрущёвская кукуруза, шарашки ГУЛАГа, коллегиальный менеджмент Петра 1 или модернизация госаппарата Иваном Грозным по турецкому образцу. Дохлая идея изначально, страна не располагает такими ресурсами, глупо сеять кукурузу на вечной мерзлоте, где лучше клюкву собирать и северных оленей выпасать — больше толку будет.
Вот только представьте себе, что бы было в США, если бы тамошний конгресс принял 94-й закон о госзакупках, ввёл драконовские пошлины на научное оборудование и реактивы, ликвидировал 2/3 детских садов, запретил под страхом штрафов переносить финансирование на следующий финансовый год, обложил по полной налогами благотворительные взносы, ФРС и правительство добилось бы двузначной инфляции доллара и 15% ставки по ипотеке, а антимонопольный коммитет позволил монополиям взвинчивать тарифы на 30-50% в год. Вот тогда бы изнеженная американская наука накрылась бы медным тазом! А мы ничего, принюхались и работаем не тужим, лишь бы не мешали любители пореформировать, у которых так и свербит где не надо :)))
Ваша фраза: «К 1991 году наука, как и многое другое в СССР, пришла прогнившей. Не было никакого нижнего предела компетентности. Бездельники составляли большинство даже в центральных академических НИИ, не говоря уже об отраслевых и провинциальных заведениях.» — Думаю я так:" Начиная свою статью (размышления точнее) с такого ФАЛЬШИВОГО постулата вызывает сомнения в компетентности писавшего". Спасибо.